Денис Евгеньевич Бурмистров Владимир Венгловский Владислав Валерьевич Выставной Олег Игоревич Бондарев Дмитрий Олегович Силлов Вадим Анатольевич Филоненко Юлия Зонис Владимир Константинович Аренев Владимир Яценко Александр К. Золотько Александр Геннадьевич Щёголев Майкл Гелприн 
Хроника посещения (сборник)

Пикник на обочине – 

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=7356939
«Хроника Посещения: сборник рассказов»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-080202-9
Аннотация

«Пикник на обочине» – это мир сталкеров, «пустышек» и «комариной плеши», «ведьминого студня» и «Золотого шара», один из самых таинственных и увлекательных миров за всю историю отечественной фантастики.
Именно с этого романа братьев Стругацких начиналась жизнь множества книг и серий, созданных в жанре «постапокалиптики».
Настала пора вернуть миру Зоны его истинное значение.
Каждый из авторов рассказов, представленных в этом сборнике, добавил к истории Посещения что-то свое: ярких героев, затягивающие сюжетные коллизии и – новые истории, происходящие сегодня, здесь и сейчас, в Новосибирской Зоне Посещения.

Хроника посещения (сборник)

© Авторы, 2014
© ООО «Издательство АСТ», 2014

Майк Гелприн
Свои и чужие

1. Ричард Г. Нунан, 54 года, представитель поставщиков электронного оборудования при хармонтском филиале Международного института внеземных культур 

Швейцар в холле невзрачного здания с неприметной вывеской «Юридическая контора Корш, Корш и Саймак», как обычно, клевал носом. Ричард Г. Нунан неодобрительно покачал головой и взбежал по лестнице на второй этаж. Привычно принюхался к стойкому, не выветрившемуся за многие годы запаху, поморщился, подосадовал, что природу этого запаха так и не сумел определить, и попылил по тёмному, крытому прохудившимся ковром коридору.
В приёмной старательно стучала по клавишам блондинистая секретарша. Ричард попытался вспомнить, как же её зовут, не вспомнил и приветливо помахал ручкой.
– У себя? – понизив голос, заговорщицки спросил он.
Секретарша кивнула, и Ричард посеменил в кабинет. Господин Лемхен был у себя. Его прямоугольное генеральское лицо при виде визитёра привычно собралось в складки и приняло неопределённое выражение, означавшее то ли приветливую улыбку, то ли досаду от того, насколько господину Лемхену всё обрыдло.
– Присаживайтесь, – вальяжно предложил господин Лемхен. – Располагайтесь.
Ричард устроился на краешке неудобного громоздкого стула для посетителей и приготовился к обычной малоприятной рутине. Ежемесячные отчёты перед начальством удовольствием были весьма сомнительным. Учитывая начальственный нрав – в особенности.
– Должен сказать, – медлительно проговорил господин Лемхен, – в кои-то веки я вами доволен.
От удивления Ричард сморгнул и едва не переспросил, не ослышался ли. Доволен господин Лемхен бывал, разве что когда кого-нибудь из коллег понижали в должности или увольняли в отставку.
– Да-да, – кивком подтвердил хозяин кабинета. – Утечка материалов из Зоны практически прекратилась, за последние полгода поток, можно сказать, почти иссяк. Я, правда, не уверен, что причиной тому именно ваша деятельность.
Удивление враз прошло. Ричард почувствовал даже некоторое облегчение от того, что неожиданная благосклонность начальства сменилась привычным недовольством. Конечно, так тебя и растак, моя деятельность ни при чём. Псу под хвост нужна эта моя деятельность. Хабар перестал утекать налево сам по себе, эдак тебя и разэдак. Сталкеры внезапно синхронно помутились умом и решили пожить в тюрьме, свобода им, туда их растуда, поднадоела. И, разумеется, никакой Ричард Г. Нунан и рядом с этими событиями не стоял.
– Вам виднее, – вслух сказал он, демонстративно разглядывая чёрные казённые портьеры на окнах.
– Разумеется, – согласился господин Лемхен. – Разумеется, мне виднее. Итак, материалы противнику больше не поступают. Ни из нашей Зоны не поступают, ни из других. Сталкеры поумирали. Те, что не поумирали, упрятаны за решётку. Те, что не упрятаны, отошли от дел, а молодые, как обычно, никуда не годятся. Так?
– Допустим, так, – согласился Ричард осторожно.
– Допустим, допустим. А кстати, как с ними обстоят дела, со сталкерами?
Ричард вздохнул и скучным размеренным голосом принялся излагать:
– Стервятник Барбридж, как вы наверняка помните, ненадолго пережил сына. Рыжий Шухарт в тюрьме. Носатый Бен-Галеви, Курёнок Цапфа, Креон Мальтиец в соседних с ним камерах. Карлик Цмыг женился на Дине Барбридж, так что ему теперь, – Ричард хохотнул, – не до Зоны, за женой бы углядеть. Кого я ещё позабыл?
Господин Лемхен раскрыл лежащую перед ним пузатую папку и сверился с её содержимым.
– Ну, а как поживает Гундосый Гереш? – небрежно осведомился он.
– Один из немногих действующих сталкеров, – в тон начальству ответил Нунан. – Хабар через Мосла сбывает мне. Правда, хабара не много. Есть ещё пара-тройка из новых: Лохматый Батчер, Прощелыга Мартен, потом этот, как его… Киприот Сатырос. Тоже сбывают мне и тоже не много, можно считать, ничего.
– Понятно. А скажите-ка мне, Ричард, вам не приходило в голову, что приток материала прекратился не оттого, что сталкеров поприжали, а те, кого не поприжали, разучились работать, а попросту потому, что шкатулочка-то не бездонна?
– В каком смысле? – растерянно переспросил Ричард.
– Да в самом прямом. Вы, с позволения спросить, «Доклады института внеземных культур» изучаете?
– Изучаю, конечно, – соврал Ричард. – С регулярностью.
– Плохо, значит, изучаете. По мнению наших героических учёных, ведущих, заметьте, ресурс хармонтской Зоны на настоящий момент практически выработан. А проще говоря, всё, что можно оттуда вытащить, уже упёрли. Остались лишь запрещённые для изучения материалы: студень этот, как его, мерзкий. Пух, зелёнка, что там ещё есть?
Ричард вытащил носовой платок и промокнул внезапно вспотевшую лысину.
– Вы хотите сказать… – неуверенно начал он.
– Да я, по сути, уже сказал. Орден вы свой получите, представление я подписал. Не исключено, что получите и повышение. Но вот деятельность ваша в Хармонте подходит к концу, Ричард. Платить вам здесь баснословную зарплату становится несколько нерентабельно, вы согласны? Тем более используете вы её явно не лучшим образом. Это ваше заведение, – господин Лемхен поморщился, – которое, собственно, публичный дом. Мне, знаете, несколько даже неудобно, что мой сотрудник и подчинённый – хозяин борделя. Нет, я, конечно, понимаю, что весёлый дом с девочками у вас для прикрытия. Однако можно было бы подобрать что-нибудь поприличнее, вы не находите? Лавку какую-нибудь там, парикмахерскую, сапожную мастерскую…
Вот оно как, отстранённо разглядывая потолок, думал Нунан. Надо же… Старый боевой конь стал не нужен. А я даже позабыл как-то о такой перспективе. Обвыкся уже здесь, прижился, врос в этот город, дом вон зачем-то купил. Повышение… Да подотрись ты своим повышением, кому нужен спецагент, которому уже как следует за пятьдесят, пускай он и с неоценимым опытом.
– Спасибо, – сказал Ричард вслух. – Орден – это прекрасно. Я буду носить его, не снимая.
Он поднялся и, не прощаясь, двинулся на выход.
– Постойте! – рявкнул в спину господин Лемхен. – Я вас ещё не отпустил. И не уволил. Пара месяцев у вас есть. Может статься, даже три месяца. Успокойтесь, поберегите нервы, съездите в отпуск.
– В отпуск? – механически повторил Ричард. – Какой уж там отпуск.
– Да самый обыкновенный. Сколько вы здесь сидите безвылазно? Пятнадцать лет? Вот-вот. Съездите куда-нибудь, развейтесь, потом вернётесь, подготовите к сдаче дела, тем более дел осталось не так много. Незаменимых, знаете ли, у нас нет. С рекламациями как-нибудь справится секретарша, а в борделе, думаю, девочки обойдутся без вас.

Пинок под зад, тоскливо думал Ричард Г. Нунан, медленно ведя «пежо» по центральным хармонтским улицам. Вот и мне достался пинок под зад. Что же теперь делать, а? Продать дом, обстановку. Продать «Пять минут», заведение прибыльное, от покупателей отбою не будет. И убраться отсюда к чертям, туда, где о спецагентах люди читают в книжках, а не называют их друзьями, доверяют им и садятся потом в тюрьму. Туда, где неоткуда вынести Золотой шар, где вообще нет никаких шаров, кроме разве что бильярдных. И где не надо называться чужим именем, не надо жить по легенде, не надо напиваться вдрызг с лихими людьми, которые считают тебя другом и ведут себя с тобой, как с другом. И которые, если узнают, кто на самом деле их друг, то прожить тебе позволят, может быть, минут пять.
Ричард припарковал «пежо» в двух кварталах от «Боржча», вытянул из приёмного гнезда «этак» и, откинувшись на сиденье, закрыл глаза. Замер, волевым усилием укротил разошедшиеся не на шутку нервы и заставил себя сосредоточиться. Надо взять себя в руки и как следует подумать, методично внушал себе Ричард. Ты отвык по-настоящему думать, дружище. За эти пятнадцать лет ты столько раз хитрил, двурушничал, водил за нос, так свыкся с окольными извилистыми путями, что теперь, когда надо пройти путём прямым и коротким, не знаешь, как на него ступить.
Так, прежде всего, следует оборвать связи. Обрезать развесистую мохнатую паутину, которую сплёл за все эти годы и в которой барахтались под присмотром внимательного деловитого паука потенциальные его жертвы. Сталкеры, скупщики, сбытчики, предприниматели, мошенники, полицейские, бандерши, шлюхи – все.
Четверть часа спустя Ричард выбрался из «пежо». Кругленький, толстенький, благообразный, он заспешил по ухоженному тротуару по направлению к «Боржчу», не забывая на ходу делать ручкой, приподнимать шляпу и раздавать приветливые улыбки знакомым.
В «Боржче», как всегда в это время дня, было людно. Старина Эрни всё ещё досиживал. Ричард привычно подумал, не похлопотать ли ему, чтобы старине накинули ещё пару лет, и тут же себя осадил. Патологический служака, беззлобно выругал он себя. Пёс цепной, дуболом. Какое тебе теперь дело до Эрни и до всех остальных.
– Розалия! – крикнул Ричард бодро. – Шураско и два пива, да побыстрее. И коньяку.
– А вас тут, господин Нунан, разыскивали, – подбежала официантка. – Велели как можно скорей позвонить.
Вот прямо сейчас, ответил Ричард про себя, ждите. Сейчас я побегу вам отзваниваться, как же. Буду рыть копытом землю, выслуживаться и яростно выполнять свой долг. А дулю не хотите, дорогой неизвестный абонент? Теперь до меня вы будете долго дозваниваться, кончились, дорогуша, прежние времена.
– И кто меня разыскивал? – осведомился Ричард весело. – А впрочем, неважно, если ещё раз позвонит, передайте ему, что может поцеловать меня в задницу.
Официантка зарделась, но, вопреки ожиданию, не убежала прочь.
– Это был мистер Каттерфилд, – сообщила она. – Велел передать, что дело не терпит отлагательств. Возможно, сказал, вопрос жизни и смерти.
Ричард досадливо крякнул и поплёлся-таки к телефону. Джеймс Каттерфилд по прозвищу Мясник шуток не жаловал и по пустякам не тревожил. Вопрос жизни и смерти, надо же. Должно было случиться нечто на самом деле безотлагательное, раз Мясник позволил себе такую формулировку.
С минуту, не перебивая и старательно прижимая телефонную трубку к уху плечом, Ричард вслушивался в слова собеседника. Затем недовольно фыркнул, с жалостью проводил глазами поднос с тарелкой дымящегося шураско и двумя запотевшими кружками со светлой пенистой жидкостью.
– Ждите, – бросил он в трубку. – Скоро буду.
«Проклятье», – вслух бранился Ричард Г. Нунан, гоня «пежо» через город к клинике Мясника. Какого чёрта я сорвался с места, кто он мне, этот человек, к которому я мчусь сейчас, будто мне прижгли задницу. Да никто, давний собутыльник и явный псих. Помирает он, видите ли. Таким, как он, помереть положено было уже давно, удивительно, как он умудрился до сих пор не протянуть ноги.
Мясник, первый на планете врач-специалист по нечеловеческим заболеваниям человека, встречал Ричарда в приёмном покое. Вместе они поднялись в лифте на второй этаж. Здесь, в отдельной палате, умирал Гуталин, последний действующий сталкер из старой гвардии. А вернее, антисталкер, неделями пропадавший в Зоне, чтобы «отдать дьяволу дьяволово». Хабар, попавший в руки Гуталина, исчезал под землёй навечно, закопанный, по слухам, в местах, куда не рискнул бы сунуться ни один сталкер.
– Хотел видеть Рыжего, – объяснял на ходу Мясник. – Больше никого, только Рыжего, перед смертью. Что-то важное собирался ему сообщить. Потом, когда уразумел, наконец, что Рыжий за решёткой, велел звать вас. Вы с ним поаккуратнее, в мозгах у него, знаете ли…
В палату Нунан вошёл один. Гуталин, отощавший, с заострившимся губастым лицом, ставшим из чёрного серым, лежал на койке под капельницами и хрипло, с присвистом дышал. Он походил на старую подопытную обезьяну, издыхающую после неудачного эксперимента.
В палате Ричард Г. Нунан провёл четверть часа. Затем, стремительно шагая, выбрался в коридор и велел мающемуся под дверью ожиданием санитару срочно вести к Мяснику.
– Сколько ему осталось? – требовательно спросил Ричард, едва переступив порог роскошного, позолотой отделанного кабинета.
Мясник лениво пожал плечами.
– Сутки. Может быть, двое, если повезёт.
– Мне нужно по крайней мере три дня.
– В каком смысле? – Брови у Мясника поползли вверх. – Что это значит: «нужно»?
Ричард Г. Нунан стремительно пересёк кабинет и наклонился к хозяину. Сейчас Ричард не походил на довольного жизнью благостного толстячка, а был он сейчас сосредоточен и угрюм, и исходило от него нечто такое, отчего Мясник отшатнулся и испуганно заморгал.
– Мне нужно, чтобы он прожил три дня, – повторил Ричард. – Вам понятно?
– П-понятно, – запинаясь, закивал Мясник. – С-сделаю всё в-возможное.
– Вряд ли вам понятно, – сказал Ричард вкрадчиво. – Что именно вы сделаете, не так важно. Важно, чтобы через три дня этот человек был жив и вменяем. Это намного важнее, чем, скажем, ваша здесь практика.
Оставив ошеломлённого Мясника в тылу, Ричард Г. Нунан скатился по лестнице в больничный холл и по подъездной дорожке рысцой припустил к своему «пежо». Через полчаса он, морщась от особого, присущего только этому месту запаха, вновь шагал по тёмному коридору липовой юридической конторы «Корш, Корш и Саймак».
– Целых два часа вас не видел, – умильно морщась, сообщил господин Лемхен. – Присаживайтесь, располагайтесь. Забыли что-то сказать?
Ричард хмыкнул, опустился на стул для посетителей и нахально закинул ногу на ногу.
– Вас, помнится, интересовала «смерть-лампа», шеф? – вопросом на вопрос ответил он.
Господин Лемхен поиграл пальцами по столу.
– Интересовала, – признался он. – И что?
– А «рачий глаз»?
– И глаз. Так что же?
– Да всего лишь то, что «смерть-лампу» покойный сталкер Стефан Норман по кличке Очкарик уступил другому сталкеру, по кличке Гуталин. В покер её, с вашего позволения, проиграл. А «рачий глаз» Гуталин нашёл сам, равно как и ещё пару тысяч единиц материала. Знаете, как он со всем этим добром поступил?
Господин Лемхен подобрался в кресле, прямоугольное генеральское лицо напряглось.
– Как он поступил?
Ричард выдержал паузу. Сейчас бы подняться и уйти, подумал он. Вот просто встать, развернуться и убраться отсюда прочь, и пускай старая сволочь удавится.
Он не поднялся и не ушёл, и дело тут было не в чувстве долга, чихать он хотел на долг, класть он на него хотел.
– Гуталин захоронил хабар в Зоне, – скучным казённым голосом проговорил Ричард. – Закопал его в разных местах. Захоронки нанёс на карту, каковую карту припрятал и согласился сообщить, где она, исключительно пребывающему ныне в заключении Рэдрику Шухарту по прозвищу Рыжий. Который, по словам Гуталина, единственный, кроме него самого, человек во всём этом богом проклятом городе, хотя и порождение сатаны, как и все прочие свиньи. Мне Гуталин карту отдать отказался, несмотря на давнюю дружбу. Он…
– Зачем?! – рявкнул, прервав Ричарда, господин Лемхен. – Зачем ему отдавать эту карту кому бы то ни было?
– Не знаю. – Ричард невесело усмехнулся. – Но полагаю, что это его последняя дружеская услуга. Посмертная: Гуталин умирает. И, умирая, находит, как видите, способ выкупить друга из тюрьмы. Гуталин протянет ещё самое большее трое суток. За это время Шухарта необходимо доставить сюда, уговорить забрать карту и вытащить из Зоны хабар. Хотя бы «смерть-лампу», она ведь интересует вас больше прочего?
Господин Лемхен ошарашенно потряс головой.
– Из тюрьмы изъять не так сложно, – пробормотал он. – Но каким образом вы этого Шухарта уговорите?
– Не я, а вы, – Ричард издевательски подмигнул. – Личные отношения со сталкерами в круг моих обязанностей не входят, до сих пор я поддерживал их исключительно для пользы дела. И вообще, с завтрашнего дня я убываю в отпуск, справитесь как-нибудь без меня, незаменимых у нас нет, так ведь? Вам придётся клятвенно Рыжему обещать скостить срок, а скорее всего, аннулировать. И деньги. Если вспомните, наш общий знакомец Хью из «Метрополя» некогда обещал за «смерть-лампу» любую сумму, умещающуюся на листке чековой книжки. Ну, Хью сейчас отдыхает по соседству с Шухартом, так что сумма, шеф, пойдёт с вас. А вот поверит ли вам Рыжий, мне неизвестно. Если не поверит, пошлёт вас вместе со «смерть-лампой» и обещаниями куда подальше.
Предательством, вот чем здесь пахнет, думал Ричард Г. Нунан, скатываясь по лестнице на первый этаж. Здесь несёт затхлым, гнилостным, кисло-сладким запахом предательства. Это моя профессия, предательство, я прекрасный специалист, один из лучших, опытный надёжный ренегат. Три года назад Рэдрик Шухарт вынес из Зоны Золотой шар. Сцапали тогда Рыжего с поличным – он, Ричард, расстарался на славу. Вместе с Хрипатым и Костлявым взяли на передаче этого шара. Рыжему припаяли ещё и убийство, это уже постарался Стервятник, лучших адвокатов нанял за большие деньги. А шар-то оказался фальшивкой, чуть ли не единственным нефункциональным предметом внеземной культуры. Даже на плацебо не потянул, кусок сплава неведомой технологии, и всё. Сколько народу, гоняясь за ним, погибло. А теперь вот «смерть-лампа», если, конечно, не соврал Гуталин. С него, между прочим, станется, да и пёс с ним, пускай даже соврал и никакой карты у него нет. Его, Ричарда, это уже не касается. Он свои тридцать сребреников давно отработал.
Он уже спустился в холл, миновал сонного швейцара, толкнул даже входную дверь. На пороге остановился, с минуту постоял, щурясь на солнце. Усмехнулся криво и поплёлся наверх. Многолетний, въевшийся в плоть и в кровь навык заброшенного в самое логово противника офицера, ставшее частью его самого свойство всегда доводить начатое до конца в который раз взяло верх над разумом, над чувством попранной справедливости, над всем. Ричард Г. Нунан, свой среди чужих, в третий раз за сегодня постучал в дверь до одури знакомого кабинета и, не глядя в глаза, бухнул с порога:
– Ладно, шеф, вяжите меня тёпленького, я согласен. В конце концов, кто, если не я.

2. Рэдрик Шухарт, 34 года, освобождённый под залог заключённый 

– Рыжий, – натужно просипел Гуталин. – Рыжий, у тебя выпить есть?
Рэдрик на секунду замялся, оглянулся на дверь. Затем решительно извлёк из-за пазухи флягу, отвинтил крышку и поднёс горлышко к губам умирающего. «Опять засосал Гуталин», – не к месту припомнил он.
Гуталин закашлялся, ходуном заходила некогда могучая, а сейчас ставшая впалой грудь, пальцы судорожно вцепились в больничную простыню. Рэдрик, закаменев лицом и до боли сжав кулаки, смотрел на него. Ещё один, с горечью думал он. Очкарик, Пудель, Хлюст, Болячка, Кактус, Слизняк, а теперь Гуталин. Пасынки Зоны, приёмные её сыновья, которых одного за другим она забирала себе.
– Рыжий, – едва слышно выдохнул Гуталин, отдышавшись. – Наклонись ко мне. Ближе, ещё.
Рэдрик нагнулся, едва не коснувшись ухом потрескавшихся, обмётанных белёсым налётом губ.
– Вагонетки на насыпи, – прохрипел Гуталин. – Десять шагов к востоку от головной вагонетки. «Рачий глаз» там, прикопан под камнем. Возьмёшь его, понял?
Рэдрик кивнул. Гуталин сипло, судорожно дышал, обтянувшая лицо серая кожа, казалось, порвётся сейчас на скулах.
– Карта там же, под камнем, – выдавил из себя Гуталин. – Увидишь всё сам. Теперь запоминай. Я из Зоны неделями не вылезал. Жил в ней, жрал в ней и спал. В таких местах бывал, где никто больше. Знаешь, почему Зона меня не брала?
Рэдрик отрицательно помотал головой.
– Рачий глаз, это всё он. Это как пропуск. Как «свой-чужой». С ним Зона тебя пропускает, с ним она тебя не берёт. Я в ведьмином студне купался, на перине из жгучего пуха спал. Так вот, хабар я по комариным плешам раскидал, чтоб никому не достался. Но с рачьим глазом тебе плешь нипочём, руку туда сунешь, и бери. А теперь поклянись, Рыжий, женой своей клянись, дочкой. Глаз и лампу возьмёшь, это мой за тебя выкуп. И всё. Потому что…
Гуталин не договорил. Он вновь закашлялся, захрипел, выгнулся дугой и враз обмяк. Вцепившиеся в простыню чёрные пальцы разжались.
Рэдрик с минуту постоял молча, затем закрыл Гуталину глаза. Ещё с минуту, катая под скулами желваки, смотрел на него. Повернулся и, не оглядываясь, пошёл на выход.

3. Ричард Г. Нунан, 54 года, представитель поставщиков электронного оборудования при хармонтском филиале Международного института внеземных культур 

Ричард Г. Нунан сидел на кухне напротив Рэдрика, как сиживал не раз и не десять, уплетал сготовленный Гутой салат с моллюсками, один за другим опрокидывал в себя стаканчики с прозрачной жидкостью и вдохновенно мешал полуправду с полуложью.
– Доктор Пильман, – вещал Ричард, для убедительности потрясая в воздухе толстым пальцем, – как узнал, весь институт на уши поставил. Да что там институт – полицию, мэра нашего, дармоеда, всех. «Если, – сказал, – во имя науки надо освободить под залог и загнать в Зону десять тысяч сталкеров, сию же минуту отправляйтесь в тюрьму, и чтобы завтра вся эта банда была на свободе. А об одном отдельно взятом и речи нет, будь он хоть самый отпетый». Так и сказал. Пришлось им это проглотить, Рэд, а куда деться. Нобелевский лауреат велел, не хвост собачачий.
– Это ваша заслуга, Дик, – тихо сказала Гута. – Ваша и Гуталина, лауреат ни при чём. Если бы не вы двое, – она всхлипнула, – если бы не ваши связи и не ваша дружба… Залог тоже вы внесли?
Ричард смущённо зачесал остатки волос за уши, ослабил галстук, достал носовой платок и промокнул лысый лоб.
– Полноте, – сказал он. – Налей, что ли, Рэд. Выпьем за Гуталина, царствие ему небесное.
Они выпили за Гуталина, потом за удачу, потом снова выпили и ещё, и Рэдрик принялся рассказывать про Золотой шар, про то, как он, дурак, просил этот шар, вымаливал у него дармовое счастье для всех. А затем бесшумной тенью на кухню скользнула Мартышка, и Рэдрик осёкся и замолчал, а хищное дерзкое лицо его на мгновение стало жалким. Тогда Ричард, стараясь не отводить взгляд, стал рассказывать об успехах лаборатории Бойда, о том, что там со дня на день ожидают прорыв, что удалось синтезировать вещество, которое способно благоприятно влиять на генетическую структуру, что… Он, азартно жестикулируя, доказывал и опровергал, уверял, что вот-вот, что не сегодня-завтра, и сам уже верил в то, что говорил, и клялся, что свернёт горы. Он и в самом деле готов был свернуть горы ради этой семьи, богом проклятой, ради этого рыжего мерзавца, который называл его другом, и который был ему другом, и которого он вот уже чёртову дюжину лет подставлял, предавал и гноил в тюрьме.
Ричард не заметил, как исчезла из кухни Мартышка, как собрала со стола и ушла Гута, он пришёл в себя, лишь когда Рэдрик с силой саданул кулаком по столу и сказал:
– Довольно. Говори прямо, Дик: ты думаешь, этим людям можно верить?

4. Рэдрик Шухарт, 34 года, освобождённый под залог заключённый 

Усевшись на рельс, Рэдрик ждал, когда выползшее из-за горного хребта солнце разгонит туман по обе стороны насыпи. Спешить ему на этот раз было некуда.
С болота по правую руку привычно тянуло тухлятиной. Сгнившие шпалы походили на кариесные зубы, щерящиеся между параллельными ржавыми губами гигантского рта.
Когда солнце преодолело четверть пути от горизонта к зениту, Рэдрик поднялся. Не спеша выкурил сигарету, наблюдая, как слева обнажается в оседающем тумане остов разбитого вертолёта. Когда отчётливо стал виден расплющенный в блин фюзеляж, Рэдрик затушил окурок и двинулся между рельсов туда, где, не дойдя до сортировочной, навечно застрял в пути состав гружённых породой вагонеток.
Пистолет Артура Барбриджа так и лежал в том месте, где Рэдрик его оставил. Носовой платок, в который был завёрнут пистолет, сгнил, а ствол приржавел к рельсу. Рэдрик нагнулся, рывком отодрал ствол, задумчиво повертел пистолет в руках и запустил в болото. За спиной внезапно протяжно скрипнуло, Рэдрик застыл на месте, сгруппировался и стал медленно оборачиваться. Мгновение спустя облегчённо выдохнул и расслабился – скрипел уцелевший стабилизационный винт угодившего в комариную плешь вертолёта.
– Дрянь ты, – вслух обругал комариную плешь Рэдрик. – Жаба болотная.
Щурясь на солнце, он по низу насыпи обогнул состав и отсчитал десять шагов к востоку от головной вагонетки. Не без усилий отвалил в сторону щербатый валун. Встал на колени, осторожно запустил руку в косо уходящее под землю отверстие. Нашарил на глубине свёрток и медленно, по сантиметру, вытянул его наверх.
«Рачий глаз» был замотан в шёлковую тряпицу. Формой и размерами он походил на расколотую пополам скорлупу от зрелого грецкого ореха. На ощупь он тоже напоминал скорлупу, а цвета был красно-лилового, с прожилками, словно говяжий оковалок. Рэдрик умостил «рачий глаз» на ладони, с полминуты пристально смотрел на него, затем развернул ладонь тыльной стороной вверх. Глаз не упал, он держался, будто прилип, прикипел к руке, а мгновением спустя вдруг запульсировал и замигал красным, словно аварийный сигнал. Ещё минут пять Рэдрик завороженно смотрел, как этот красный тускнет, превратившись сначала в розовый, затем в кремовый и став, наконец, матово-белым.
– Вот оно что, – пробормотал Рэдрик вслух. – Купаться в ведьмином студне, говоришь? На перине из жгучего пуха спать?
Он поднялся с колен и заозирался по сторонам. Справа, на самом краю мёртвого протухшего болота, прилепился к похожей на острый прыщ кочке лохматый кочан «чёртовой капусты». Рэдрик решительно двинулся к нему, в пяти шагах остановился. Плевок капусты, если попадал на кожу, обваривал её на совесть, но жизнь не отнимал. Медленно, очень медленно, не сводя с кочана глаз и готовясь принять боль, Рэдрик протянул руку. Капуста, зашелестев мёртвыми листьями, изготовилась. Рэдрик шагнул ближе, рачий глаз на ладони порозовел, но миг спустя стал матовым вновь. Рэдрик шагнул ещё ближе, и шелест вдруг прекратился, листья трепыхнулись раз, другой и опали, капуста больше не целилась.
Рэдрик двинулся обратно к насыпи. Перевалил через неё и, на ходу доставая из кармана гайки, заспешил к вертолёту. Обозначать комариную плешь было ни к чему, вертолёт её прекрасно обозначал сам. Рэдрик примерился, бросил гайку и удовлетворённо кивнул, когда на полпути та, будто срезанная, ахнула вниз и, пробив фюзеляж, с грохотом ушла под землю. Тогда Рэдрик присел на корточки и стал готовиться.
Плешь – это не какой-нибудь там пух или капуста, сказал он себе. Плешь – это когда нечего хоронить. От вертолётчика вон ничего не осталось, даже тряпья.
Его сущность, укоренившаяся в нём за годы сущность сталкера, отчаянно сопротивлялась тому, что предстояло сейчас проделать. Вы мне за это ответите, привычно стал копить в себе злость Рэдрик. Я с вас за это спрошу, это вам обойдётся по полной, гады, жабы, голубые каски, мэры, патрульные, перекупщики, сволочи. Я вам этого не прощу, я глотки…
Он осёкся. Никогда он не был себе хозяином, как бы ни старался, ни тщился ни от кого не зависеть. А сейчас в особенности. Он попросту наёмный рабочий, подписавший контракт. Одноразовый. Это они думают, что он будет таскать для них из огня каштаны. А он не будет, хрен им, яйцеголовым, или кто там за ними стоит. «Смерть-лампу» они получат, и всё. Если, конечно, он сумеет её добыть.
Рэдрик поднялся и, хотя ни в бога, ни в чёрта не верил, перекрестился. Шагнул к вертолёту. «Рачий глаз» полыхнул розовым, красным, снова розовым и затих.
– Свой! – заорал Рэдрик. – Слышишь, ты, сука, я свой, на, вот он, мой пропуск, видишь его? Подавись же им, ты, гадина.
Он в три прыжка одолел расстояние до вертолёта и четвёртым, не прекращая орать, вскочил на фюзеляж. И – ничего не произошло, лишь заскрипел под ногами смятый металл.
– Ах, ты, – сказал Рэдрик. – Ах ты, поганка.
Он вернулся к насыпи и расстелил на земле карту. Была она вдвое больше той, что снабдил его, отправляя за Золотым шаром, Стервятник. А ещё была она вдвое подробней.
Честняга Лерой, Кудлатый Ян, Каракурт, – считывал Рэдрик имена под крестами. Честнягу и Кудлатого он помнил, Каракурта нет. Кто же он был, этот Каракурт, и когда гробанулся? Вспомнить не удалось. Стервятник Младший, – прочитал новую надпись под крестом Рэдрик. А вот это ты зря, Гуталин, подумал он, это ты напрасно, дружище. Артур Барбридж падалью не питался, скорее я её жрал, падаль, чем он.
Рэдрик стиснул зубы, утёр со лба пот и вновь принялся рассматривать карту. Никаких троп и проходов на ней обозначено не было, и он теперь знал почему. А были на карте наряду с крестами кружки, и под каждым кружком тоже стояла надпись, и не только слова, но и цифры.
«Батарейки 200. Зуды 75. Чёрные брызги 900. Пустышки 250. Гремучие салфетки 30. Белые вертячки 25. Сучьи погремушки 10».
Под восьмым кружком было написано «Смерть-лампа» и стояла цифра 1. Рэдрик вгляделся: располагался этот кружок рядом с крестом с надписью «Очкарик» и частично на крест налезал. Вернул, значит, Гуталин Очкарику лампу. Вернул, как сумел.
Рэдрик сложил карту, упаковал в брезент и упрятал свёрток под землю. Накатил сверху валун и широкими шагами пошёл к каменной осыпи, под которой лежал Очкарик.
Никакой это был не пикник, думал Рэдрик, отмахивая рукой в такт шагам. И не контакт это был, и не вторжение. Дрались они здесь, вот что это такое. Жабы-полицейские из неведомого мира гнались за беглыми каторжанами и здесь их настигли. Они наверняка были тёртыми парнями, эти каторжане, и жизни свои продали не задёшево. Пустышки, погремушки, вертячки – попросту то, что осталось от их оружия. Полная пустышка – явный же магазин к автомату, а пустая – тот же магазин, но израсходованный. Как же они называли оружие, стреляющее «чёрными брызгами»? А питающееся от энергии батареек-этаков? А подавляющее психику, как «зуда»?
Они все легли здесь, эти каторжники, преступники, отщепенцы, а возможно, и сталкеры. Но даже мёртвые, они оставили кое-что. У него сейчас прилеплен к ладони пропуск, тот, что равняет его с погибшими, ставит с ними на одну доску.
Рэдрик остановился. Затем поклонился на четыре стороны.
– Свой, – сказал он вслух. – Я понял. Я – свой. И Гуталин был свой, и даже когда у нас не было никаких пропусков, вы ни мою, ни его жизнь не взяли.

5. Карл Цмыг, 28 лет, предприниматель 
Карл Цмыг стоял у подножия пика Болдер, у самой границы Зоны, и в бинокль разглядывал неспешно переваливающую через вершину холма человеческую фигуру. Давненько никого в Хармонте не встречали с такой помпой, как возвращающегося из Зоны Рыжего. От голубых касок, щеголеватых костюмов и попугайских расцветок мундиров у Карла рябило в глазах. Интересно, сколько из них спали с моей женой, саркастически думал он, вглядываясь в лица. Что ж, жаловаться он не станет – кого берёт в жёны, он знал. Деньги не пахнут, а измены он переживёт. Зато в Зону ходить не надо, как Гундосому Герешу или вон Рыжему.
– Карлик!
Карл обернулся. Дина протиснулась сквозь толпу, прижалась грудью.
– Как ты смотришь, если мы пригласим Рыжего на вечеринку? – спросила она.
– Ты сбрендила! – Карл едва не поперхнулся воздухом. – Он прикончил твоего брата.
Дина пожала плечами.
– То быльём поросло, – небрежно бросила она. – Почему бы нам его не позвать? Он герой дня, да и вообще герой. Давай, когда вся эта мишура закончится, ты его пригласишь.
Карл скривился. До женитьбы и его считали героем, юнцы и девицы в барах восхищённо глядели на него, слушали его трепотню, боясь пропустить хоть слово. Внезапно Карл почувствовал, что завидует Рыжему, что на месте Рыжего мог бы быть он. Независимый, гордый, никому ничем не обязанный.
– Рыжий не пойдёт, – сказал Карл. – Я могу его позвать, но он не пойдёт, в нём есть стержень, а значит, есть и гордость.
– Пойдёт, Карлик, пойдёт, – улыбнулась Дина. – Тут не в гордости дело. Или ты, может быть, ревнуешь?
Карл сплюнул, локтем отстранил жену и двинулся к возглавляемой мэром группе встречающих.

6. Рэдрик Шухарт, 34 года, освобождённый под залог заключённый 
Упакованную в холщовый мешок «смерть-лампу» Рэдрик нёс на плече. На лампу была она не похожа, а похожа была на корявый, тронутый плесенью старый гриб с потрескавшейся пластинчатой шляпкой.
Шаг за шагом Рэдрик приближался к дожидающейся его толпе. И с каждым шагом всё больше краснел и чаще пульсировал «рачий глаз». На секунду это озадачило Рэдрика, потом он понял. Там, за границей Зоны, стояли чужие. Много чужих, очень много, все.
Когда он выбрался на обычную землю, «рачий глаз» из красного стал багровым. Рэдрик плохо помнил, что было дальше. Поздравления и рукопожатия, лозунги и речи, постные рожи, нажратые морды и самодовольные хари. Жабы, твердил про себя Рэдрик, уклоняясь от рукопожатий и похлопываний по плечу. Гниды, вот вы кто.
– Мистер Шухарт?
Рэдрик, стряхнув с предплечья чью-то потную руку, обернулся. К нему приближался низкорослый, с могучими плечищами и свёрнутым на сторону боксёрским носом наголо бритый парень.
– Чего надо? – грубо ответил Рэдрик, пытаясь вспомнить, где видел этого парня и кто он такой.
– Карлик Цмыг, – представился низкорослый здоровяк и протянул руку. – Тут вот какое дело, мистер Шухарт.
Рэдрик собрался было послать этого кабана недобитого с его мистерами куда подальше, потому что никаких дел с ним иметь не желал, но внезапно напоролся взглядом на собственную ладонь. «Рачий глаз» стремительно тускнел, бледнел и через пару секунд стал матовым. Перед Рэдриком стоял «свой».
Рэдрик протянул руку, затем шагнул вперёд и обнялся с низкорослым.
– Карлик, – сказал он, – можешь называть меня Рыжим. Какое у тебя ко мне дело?

7. Ричард Г. Нунан, 54 года, представитель поставщиков электронного оборудования при хармонтском филиале Международного института внеземных культур 
Ричард потерял счёт опорожнённым бокалам, стопкам и рюмкам. Вечеринка была в разгаре, и то, что за окнами шикарного, доставшегося Дине после смерти отца особняка уже начинало светать, явно никого не смущало.
– А я тебя ищу, Дик, – услышал Ричард весёлый голос Рэдрика за спиной. – Я отсюда сбегаю, ну их всех с их танцульками к чертям. У меня дома выпивка ничуть не хуже, зато не надо отбиваться от вешающихся на шею дамочек. Пойдём? Гута сготовит твой любимый салат с моллюсками. Посидим, да и поговорить надо насчёт того, что делать дальше.
Ричард согласно кивнул. Поговорить и в самом деле было необходимо, и чем скорее, тем лучше. Ему предстоит уговорить Рыжего вытащить из Зоны схороненный Гуталином хабар. Но не спешить с этим: хабар в Зонах на исходе, цены сейчас резко пойдут вверх. Надо составить план, как, когда и что выносить. При умелом подходе Рэд через пару лет станет миллионером. К тому времени и медики, глядишь, что-нибудь придумают, будет чем платить хирургам за операции. Ричард невольно хмыкнул и в который раз удивился, что заботится о Рыжем, словно о себе самом. Особенно удивительным было то, что забоится искренне.
– Спускайся вниз, Дик, – улыбнулся Рэдрик. – Я попрощаюсь с Карликом и тебя догоню.
Ричард скатился по парадной лестнице на первый этаж, принял у дворецкого шляпу и выбрался в сад. Было ещё темно, с верхнего этажа гремела музыка, в десяти метрах от парадного крыльца долговязый расхристанный тип, согнувшись, блевал на элитный розовый куст.
Заложив руки за спину, Ричард посеменил по садовой дорожке к воротам. Прежде всего надо заручиться согласием Гуты. Вдвоём они рыжего дурака уговорят. Клятву он давал, видите ли, кто сейчас соблюдает клятвы. К тому же покойнику. К тому же неизвестно, успел ли Рыжий поклясться, говорит, что и сам не уверен. Ладно, так или иначе…
– Дик, – прервал размышления голос Рыжего.
Ричард обернулся. Рэдрик размашисто шагал по садовой дорожке к нему, но внезапно остановился, словно споткнувшись, и замер. Ричард сморгнул. Дружеская улыбка слетела у Рыжего с лица, опустив глаза, тот едва ли не с ужасом разглядывал ладонь левой руки.
– Что с тобой? – обеспокоенно спросил Ричард. – Выпил лишнего?
Рэдрик не ответил, и Ричард почувствовал, что секунду назад случилось нечто страшное, непоправимое, и это непоправимое сейчас обрушится на него. Он осторожно отступил назад, лихорадочно пытаясь сообразить, что же произошло, и сообразить ему не удавалось.
– А ведь это ты, Дик, – медленно сказал Рэдрик.
Из ладони его полыхнуло кроваво-алым, словно заработал аварийный фонарь.
– Что «я»?
Рэдрик шагнул вперёд. Хищное конопатое лицо его закаменело.
– В тот день, когда меня сцапали в «Боржче» вместе с Эрни. Утром Костлявый спросил, с кем я встречался у «Метрополя» до того, как идти к нему. Я не ответил, но встречался я в то утро с тобой. И про шар знали только Стервятник и ты. И теперь. Это ведь ты организовал всё дело? Мне и раньше намекали, что закладывать, кроме тебя, некому. А Эрни однажды напрямую сказал, в камере, и я, дурак, с ходу влепил ему по роже.
Ричард молчал, он не в силах был выговорить ни слова. Смерть в упор смотрела на него глазами человека, который называл его другом. И которого он называл другом, да и считал другом, несмотря ни на что.
– Тебе нечего сказать, Дик?
Ричард сглотнул. Как тогда, в Сингапуре, мелькнула запоздалая мысль. Мордой об стол, затылком об стену. Но тогда у него был револьвер, тогда спецагенты ещё носили оружие. Но не сейчас. Не пристало ему, с его старательно наработанным имиджем безобидного мальчика на побегушках, который со всеми в прекрасных отношениях и у всех на хорошем счету, таскать с собой ствол. И поэтому сейчас Рыжий попросту убьёт его. Удавит голыми руками.
– Т-ты хватил л-лишнего, Рэд? – запинаясь, выдавил из себя Ричард Г. Нунан. – М-мы ведь с тобой друзья, спроси Г-гуту, спроси кого хочешь, любой т-тебе скажет.
Рэдрик молчал. Долго, очень долго. Потом сказал:
– Мне не надо никого спрашивать, у меня есть советчик, который врать не станет. Ступай, Дик…
– Что? – выдохнул Ричард. – Что ты сказал?
– Ступай. Я отпускаю тебя. Убирайся из города, ты здесь чужой. Ну! Пошёл вон!
Ричард попятился. Повернулся и, ещё не веря, что ему только что подарили жизнь, побежал по садовой дорожке к воротам. Вылетел на бульвар, со всех ног припустил к своему «пежо». Рухнул на водительское сиденье, трясущимися руками нашарил в кармане «этак», с силой вогнал его в приёмное гнездо и дал по газам.
Свой, чужой, беспорядочно думал он. Свой-чужой. Свой Чужой. Свой. Чужой.

Издательство «Астрель-СПб» готовит к изданию новый роман Майка Гелприна. 
Авторское название романа – «Хармонт. 2014». 
Место действия: Хармонта. Зона Посещения. 
Время действия: наши дни. 
Встречайте! 

Вадим Филоненко
Трын-трава
Фрагмент романа 

От свалки резко несло тухлятиной. И точно так же «смердела» предстоящая работенка.
Впрочем, Михаил Сычков с самого начала понимал, на что идет. Тертый калач, волк-одиночка, он давно привык жить по общеизвестному принципу: «не верь, не бойся, не проси». Поэтому золотые горы, обещанные заказчиком, Сычков сразу же мысленно поделил пополам. Но даже при таком делении сумма выглядела астрономической, а значит, дельце предстояло то еще – с «запашком» и гнильцой. Сычков не строил иллюзий и точно знал, что отработать придется каждый доллар, умыть его своим потом, а то и кровью. Зато, если выгорит, можно будет навсегда распрощаться с Зоной, купить небольшой уютный домик где-нибудь в Альпах и жить себе припеваючи.
На первый взгляд, задание казалось простым, как апельсин: выследить в Зоне некоего сталкера, отобрать у него одну вещицу и передать ее заказчику. Причем убивать никого не требовалось – только ограбить.
Посредник так и сказал ему:
– Постарайтесь, чтобы он остался в живых. Если погибнет, даже случайно, вы не получите ни гроша. И еще. Главное, чтобы все произошло в Зоне. – Представитель заказчика потянул из кармана пачку сигарет.
– У меня в машине не курят, – резко осадил его Михаил.
– Тогда давайте пересядем в мою.
Сычков проигнорировал предложение. Посредник подавил раздраженный вздох и нехотя убрал сигареты в карман.
Они встретились на безлюдной окраине Хармонта возле городской свалки – подальше от посторонних глаз. Этого человека Михаил видел впервые и сразу понял, что перед ним русский. Хотя в чертах его лица было что-то корейское или китайское: высокие скулы, узкие глаза, темные волосы. Тем не менее это был самый настоящий русский – из далекой, как Луна, Сибири.
Впрочем, посредник и не скрывал свою национальность. Как не утаивал и подробности задания. Был готов отвечать на любые, даже самые каверзные вопросы Михаила, всем своим видом показывая, что ни он сам, ни заказчик не собираются обманывать будущего исполнителя. Но Сычков ему не верил. И все же не торопился отказываться от работы и денег. Слишком уж огромным был предлагаемый куш…
– Значит, работать мне придется в новосибирской Зоне, – уточнил Михаил. – А почему вам понадобился хармонтец? Разве в России нет своих головорезов, готовых за бабло обчистить ближнего?
– Есть, конечно. И они обошлись бы раз в сто дешевле. Только… Не буду скрывать, этот сталкер не простой оборванец. Он брат нашего начальника полиции. Поэтому, если грабеж совершит местный, его тут же поймают, и он…
– Сдаст вас всех с потрохами, – договорил Михаил.
– Вот именно. А вы другое дело. Чужак. Как говорится, пришел, сделал, ушел. Ищи потом ветра в поле.
– Но я ведь могу выполнить задание и в городе… как там… Искитиме. Подкараулю сталкера у его дома. Или возле бара в темном уголке. Есть же у вас в России темные уголки?
– А как же. Этого добра у нас, как грязи, – хохотнул посредник.
– Ну, вот. Зачем же тогда рисковать и лезть в Зону?
– В Зоне как раз риска меньше, – возразил посредник. – Там невозможно провести расследование, нет камер видеонаблюдений и свидетелей. Его братцу-менту будет очень трудно вычислить вас, если после завершения дела вы сразу же покинете Россию.
– Ладно, резон в этом есть. – Михаил задумчиво побарабанил пальцами по рулю. – Так что это за бесценная вещь, которую мне надо отобрать?
– Вот она. – Посредник протянул Сычкову включенный ноут. На экране оказалась фотография кулона из красного полупрозрачного камня, ограненного в форме овала. Висел он на толстой грубоватой металлической цепочке, которая абсолютно не сочеталась с самим кулоном.
– Седло на корове, – удивленно пробормотал Сычков. – Вы говорите, он носит его на шее, не снимая? Странноватый чувак. Не голубой часом? Украшение-то скорее женское.
– Нет. Трын-трава не пидор. Нормальный мужик.
– Причем здесь трава? – не понял Сычков.
– Прозвище у него такое: Трын-трава. Он любит повторять, мол, ему все пофиг, трын-трава. Вот и прозвали.
– М-да… Значит, за эту вещь вы готовы заплатить лимон баксов? Что за камень? На бриллиант не похоже.
– Кулон сделан из… – посредник выдержал паузу, подчеркивая важность момента, – паинита. Слыхали о таком?
– Вроде нет.
– Это самый редкий драгоценный камень на Земле. Он даже внесен в Книгу рекордов Гиннесса. Чаще всего паинит бывает розовых, оранжевых или коричневатых оттенков и стоит около десяти тысяч долларов за грамм. Но вот чистый красный паинит не имеет цены. Он в самом прямом смысле бесценен. На настоящий момент в мире официально известно всего о трех таких камнях. Этот – четвертый. Причем он необычайно крупный – размером с пол-ладони.
– А вдруг подделка? – Михаил с интересом разглядывал фотографию.
– Исключено. Подлинность паинита легко проверить. Достаточно просто посветить на него ультрафиолетовой лампой. Тогда он меняет цвет – начинает светиться зеленым. Так что этот камень настоящий. Мы проверяли.
– И его владелец – какой-то задрипанный бродяга из Мухосранска? – Михаил и не пытался скрыть своего удивления. – Он сам-то понимает, каким сокровищем владеет?
– Отлично понимает. И наотрез отказывается продавать.
– Все чудесатее и чудесатее… – Михаил побарабанил пальцами по рулю.
Голова шла кругом от всех этих странностей. Паинит… Бесценный камень на шее у бродяги. Да не у какого-нибудь нормального Саши Беркута или, к примеру, Димы Березы, а у Трын-травы! Разве нормального сталкера могут так прозвать? Как он по Зоне-то ходит, если ему все пофиг? Нельзя так с Зоной. Отомстит…
Да и сам посредник вызывал недоверие. Держится как дипломат, мать его. В костюмчике, с кожаным портфелем и ноутом, а рожа кирпича просит. И взгляд голодного вампира.
Все эти противоречия раздражали и вселяли тревогу.
Дико захотелось курить. Сычков достал сигареты. Заметил, как округлились глаза посредника.
– Я думал, вы не курите!
– Индюк тоже думал… – Михаил щелкнул зажигалкой, раскуривая сигарету, затянулся и выпустил дым в окно.
– Вот это дело, – обрадовался посредник и тоже полез за пачкой.
– Я же сказал, нельзя, – напомнил ему Михаил.
– А… Как… – Посредник изменился в лице. С него мигом слетела вся напускная вежливость. – Да ты же сам, сука, дымишь!
– Мне можно, тебе нельзя. Моя машина – мои правила. Или подчиняйся, или вали нахрен. – Михаил с наглым интересом наблюдал за представителем заказчика.
Тот стиснул зубы, поиграл желваками и смерил Сычкова злобным взглядом. Михаил и бровью не повел, всем своим видом показывая: мол, тебе решать.
Посредник взял себя в руки, смял пачку сигарет и демонстративно выбросил ее в окно. Сухо сказал:
– Вернемся к делам.
«Вот так-так! – Михаил едва успел подобрать отвисшую челюсть. – Такое проглотил и не поморщился! Похоже, я им и в самом деле нужен. Просто-таки позарез».
– Десять, – вслух сказал он. – За работу я хочу получить десять лимонов и не центом меньше. Причем оплата вперед.
– Могу предложить тридцать, – холодно откликнулся посредник. – Тридцать пуль – именно столько входит в магазин «калашникова». Ровно тридцать и не пулей меньше. Все они втиснутся в твою грудь. Или в живот. Видел когда-нибудь распоротое очередью брюхо? Кровища вокруг, кишки наружу. А словивший всю эту хрень бедолага орет от боли и просит, чтобы его добили.
– Очень красочно. Тебе бы книжки писать. Там много подобного вранья, – Михаил хмыкнул. – На самом деле все происходит не так. – Он задрал футболку, показывая рубцы от пулевых ранений. Пояснил: – Ирак, Ливия, Судан.
– Чечня, Сирия, Дагестан, – в тон ему отозвался посредник, демонстрируя собственную «коллекцию» шрамов. Он перестал играть в дипломата и стал самим собой – бывший военный, а ныне «темный купец». – Ну, что? Договорились?
– Не знаю, – честно признался Сычков и протянул посреднику сигарету, признавая в нем равного. Щелкнул зажигалкой, помогая закурить. – Дельце-то ох как смердит.
– Зато деньги не пахнут. – Посредник с наслаждением затянулся. – Половину получишь сразу. Остальное после выполнения. Это все, что в моих силах. Лимон для заказчика – крайняя цена. Больше не даст. Откажешься ты, найдем другого. Решай.
Михаил задумался. Но миллион мешал сосредоточиться. «Как там любит говорить Трын-трава? Пофиг? Вот и мне сейчас пофиг все, кроме денег. Ничего, прорвемся».
– О’кей, я в деле, – вслух сказал он.
– Вот билеты и документы. Фальшивка, но от настоящих не отличишь. Путь предстоит долгий – на перекладных. Конечная точка маршрута – город Искитим, Новосибирская область. Там тебя встретит наш человек. Зовут Сало. Он обеспечит проход в Зону, даст оружие и снаряжение. В городе особо не светись, по кабакам не шляйся. Понял?
– Угу. Сало, значит… Что ж у вас, у русских, у всех кликухи такие отстойные?
– Какая жизнь, такие и кликухи, – отозвался посредник…
…Внешне Сало абсолютно не соответствовал своей кличке. Поджарый, будто гончая, нелюдимый и неприветливый, с черными жуликоватыми глазами. Он смотрел по сторонам украдкой – будто воровал взглядом. На Михаила прямо не взглянул ни разу – рассматривал исподтишка. С ходу окрестил своего гостя Сычом, не спрашивая разрешения. Михаил не стал спорить. Сыч так Сыч. Как говорится, хоть груздем назови…
Сало явно был из местных братков. Дома у него обнаружился целый арсенал: дробовики, пистолеты-пулеметы, автоматы. Михаил очень удивился: ведь в Зону с оружием не ходят – не в кого там стрелять. Зверей нет, людей тоже не густо. А потом понял – не для Зоны машинки, для местных дел. От полиции отстреливаться или конкурентов гасить.
«Так вот ты какая – знаменитая русская мафия. Интересно… Кстати, в Зону, скорее всего, пройдем без проблем. Наверняка у братков с вояками взаимовыгодный договор».
Так и вышло. Сало повел его прямиком через блокпост. Показал какие-то пропуска. Возглавляющий патруль сержант даже смотреть на них не стал. Махнул рукой, мол, проходите.
«Так все просто? – удивился Сычков. – Эх, мне бы так в нашей, хармонтской, Зоне».
Михаил был уверен, что дальше пойдет один, а Сало будет ждать его снаружи, за периметром. Но тот потащился за Михаилом, как привязанный.
– Вместе пойдем. Я эти места хорошо знаю, – пробубнил себе под нос Сало в ответ на прямой вопрос Сычкова.
Михаила вновь охватили сомнения. «Нахрена им все-таки понадобился я? Вон этот Сало и сам ограбит кого угодно, причем бесплатно – из чисто спортивного интереса. Ох, что-то тут нечисто, печенкой чую». Но отступать уже было поздно…
Они двигались по обозначенной вешками тропе. Вначале она шла параллельно старому асфальтовому шоссе, потом свернула в сторону заброшенной деревни и запетляла между пустыми мертвыми домами.
Сало шел первым. Сычков ожидал, что тот будет проверять путь гайками, но проводник в очередной раз удивил его. Он то и дело останавливался и… нюхал воздух. Сравнение с борзой снова пришло Михаилу на ум. Оно еще больше усилилось, когда проводник вполне отчетливо подвигал ушами.
«Ничуть не удивлюсь, если он задерет ногу на ближайший столб или вылижет себе зад. Его надо было прозвать Шариковым… Что такое?» – сам себя прервал Михаил и уставился на один из домов, который они только что прошли. Там вполне отчетливо мигнул огонек – словно кто-то посветил свечкой.
– Сало, – окликнул Сычков. – Глянь, что там?
Проводник посмотрел в сторону дома. Но огонек исчез, как не бывало.
– Там был свет. Я видел, – Михаил привык верить собственным глазам.
Проводник кивнул и пожал плечами: мол, все может быть, это ж Зона.
Дальше вешки выводили на деревенскую площадь, пересекали ее по диагонали и терялись за поворотом. Видно, еще недавно через площадь можно было пройти. Но не теперь.
Сало и Михаил остановились почти одновременно, разглядывая смятый в блин трактор с прицепом, который красовался посреди площади. Часть прицепа уцелела, из бреши в борту высыпались охапки травы.
Видно, караван сборщиков конопли двигался по безопасной, казалось, тропе, возвращаясь с собранным урожаем за периметр, и вляпался в комариную плешь. Она накрыла всех разом – раздавила, будто прессом. Впрочем, судя по следам, кто-то определенно уцелел. Но не водитель. От него осталась лишь груда окровавленного тряпья, присыпанная размолотым в крошево лобовым стеклом трактора.
Еще одно тело обнаружилось рядом с разбитым прицепом. У этого трупа были расплющены ноги. Но умер он явно не сразу – пытался уползти, оставляя за собой кровавый след. А потом кто-то добил его выстрелом в голову. Наверное, уцелевшие караванщики. Они собрали часть конопли, добили товарища и двинулись к периметру.
– Повезло, – внезапно заговорил Сало.
– Что? – удивился Михаил. – Кому повезло?
– Нам. Нам повезло, что они вляпались. Иначе на их месте могли быть мы, – разразился необычайно длинной для себя тирадой Сало.
– Напьемся, будем, – машинально пробормотал Михаил, вспомнив фразу из старого советского фильма.
– Чего? – не расслышал проводник.
– Говорю, куда пойдем?
Воцарилось молчание. Комариная плешь перекрывала тропу. Обходить ее, значит двигаться между мертвыми обветшалыми домами – через палисадники и огороды. Но ни один сталкер ни за какие коврижки не сунется в узкий проход между двумя объектами, будь то холмы или дома.
– Хоть по крышам скачи, – мрачно хмыкнул Михаил, рыская взглядом по сторонам.
– Может, мимо магазина проскочим? – предложил Сало, рассматривая одноэтажное, крашенное облупившейся синей краской сельпо. Стекол в окнах давно не было, зато синяя металлическая дверь оставалась закрытой и даже запертой снаружи на тяжелый амбарный замок. – Там переулок. Не слишком широкий, а все ж таки дома не вплотную стоят.
– Там жарка гуляет, – возразил Михаил. – Видишь, травы совсем нет?
– Говорю же, переулок, земля утрамбована, вот трава и не расте… – Сало осекся. Со стороны поселкового магазина раздался отчетливый скрип, а потом дверь приоткрылась, словно ее кто-то толкнул изнутри.
Проводник переменился в лице. Громко сглотнул пересохшим ртом и растерянно попятился к Михаилу. Тот чувствовал себя не лучше. У него засосало под ложечкой, а по спине градом покатился горячий липкий пот.
Дверь продолжала поскрипывать, то закрываясь, то открываясь.
– Может, ветер? – отчаянно помечтал Сало.
И тут вдруг ощутимо запахло чем-то до боли знакомым…
– Ты глянь! – Сало пихнул Сычкова в бок, указывая на ближайший дом.
Из его трубы бежала тонкая струйка дыма, будто хозяева разожгли печь. Теперь Михаил узнал этот запах. Дрожжи и свежее тесто.
Казалось, мертвая деревня оживала, наполняясь чудовищной псевдожизнью.
– Вот так хрень… – Сало трясло мелкой дрожью. – Вот это влипли! В двух шагах от периметра! Всё! Я возвращаюсь!
– Нельзя! – Сычков перехватил его за рукав. – Погибнешь!
В той стороне, откуда они пришли, и впрямь виднелось отчетливое колебание воздуха. То, что там притаилась очередная аномальная ловушка, не вызывало сомнений.
Внезапно по крыше сельпо пробежали отсветы – так бывает, когда солнце выглядывает из-за туч, озаряя светом дома. Крыша золотилась все сильнее, теперь на нее больно было смотреть. Свет разгорался ярче, собирался в клубок, а потом из него выстрелила молния. Она просвистела в двух шагах от Сала, ударила в землю, спекая ее в черноватый полупрозрачный слиток. Проводник взвизгнул, подпрыгнул и зачем-то закрыл голову руками.
А с крыши сельпо ударили новые разряды. Они целились в двух сталкеров, но пока не попадали, словно невидимый аномальный стрелок никак не мог пристреляться.
Сало заметался в панике, не зная, куда бежать. Зато у Михаила в голове словно прояснилось. Так всегда бывало с ним в Зоне – опасность обостряла инстинкты и то самое знаменитое сталкеровское чутье, которое помогало выжить и вытаскивало из разных передряг.
Михаил схватил Сало за куртку и толкнул в сторону сельпо:
– Туда! Ну! Живо, если жить охота!
По-звериному ощерив зубы, проводник зарычал и ринулся к торцу здания, стараясь все же держаться подальше от двери.
Сычков за ним. Остановились, перевели дух. Как Михаил и надеялся, они оказались в «мертвой зоне» – молнии сюда не попадали, а продолжили бить по опустевшей площади.
– Долго тут не простоим, – проскрипел Сало.
– Мы и не будем. Приготовься, сейчас будет очень горячо.
– Что ты задумал?
– Пройдем по переулку.
– А? – Сало вытаращился на него, как на психа. – Там же жарка, сам сказал!
– Плевать. – В груди Михаила нарастал злой упрямый кураж. Он подмигнул ошарашенному проводнику: – Все трын-трава! – и выскочил в проулок.
Небеса дохнули жаром. Сначала осторожно, словно огнедышащий дракон попробовал добычу на вкус.
Михаил упал на землю и пополз вперед, со всей возможной скоростью перебирая руками и ногами.
И тут его накрыло по-настоящему. Сверху словно упал горячий пресс, обжигая кипятком, заставляя скулить от боли, выжимая слезы из глаз.
«Как бабочка под утюгом… Или лягушка в печи…» Будучи ребенком, однажды летом в деревне у бабушки Михаил поймал лягушку и бросил ее в печку. Ему хотелось посмотреть, будет лягушка кипеть или нет. Бедное земноводное умудрилось выскочить из огня, но Михаил поймал ее и бросил снова…
…В ноздри нестерпимо бил запах паленого брезента, жженых волос и раскаленной земли. Горячий воздух выжигал легкие при каждом вздохе.
Уши внезапно уловили громкий вой. «Неужто это я?» – мельком удивился Михаил. Но нет. Вой шел сзади.
Сало упрямо полз за Сычковым, почти утыкаясь лбом в его ботинки, и громко выл от боли.
Михаил не дополз совсем чуть-чуть – потерял сознание в двух метрах от спасения. А когда очнулся, первое, что ощутил, – как обожженную кожу обдувает легкий ветерок. Это было необычайно приятно.
Сычков приподнялся на локтях, оглядываясь. Он лежал в тенечке на травке возле куста жимолости, а рядом сидел полуголый Сало – закопченный, как кочегар, и мазал черно-красную от ожогов и копоти кожу каким-то кремом.
– Ты на черта похож, – не удержался Сычков.
– Думаешь, ты лучше? – меланхолично отозвался напарник. – Очухался? А я уж думал – хана.
– Это ты меня вытащил?
– Нет, дядя Печкин, – огрызнулся Сало. – Помажь мне спину, а потом я тебя обработаю.
Лечение заняло некоторое время. Зато Михаил убедился, что ожоги у них обоих не страшнее тех, какие бывают, если ошпарить руку кипятком. Больно, но не смертельно.
Сало достал из кармана коробочку с белыми таблетками. Протянул Михаилу:
– Хочешь?
– Что это?
– Морфин. Обезболивающее.
Михаил поморщился и отрицательно покачал головой. Лучше потерпеть. Боль не такая уж сильная, чтобы глушить ее наркотой.
– Как знаешь. – Сало бросил одну таблетку в рот, запил из фляги и убрал коробочку в карман. Поднялся на ноги. – Если передохнул, пошли. Тут уж недалеко осталось.
Трын-траву намеревались подкараулить возле оврага по дороге в Боровской. По словам Сала, жертва будущего ограбления еще ночью ушла в Зону, а вернуться должна была именно этим путем.
Михаил не стал спорить. Сало местный, ему виднее, какими маршрутами тут ходят сталкеры.
Кряхтя от боли в обожженной спине и конечностях, Сычков поднялся на ноги, осмотрел то, что осталось от куртки, и порадовался, что не взял с собой рюкзак – нести его на спине сейчас было бы абсолютно невозможно. Впрочем, для такой короткой вылазки, как у них, рюкзак и не нужен. Всякие хозяйственные мелочи и фляга с водой отлично поместились в карманах и на поясе.
Дальнейший путь обошелся без приключений. Казалось, Зона потеряла к ним интерес. Словно попробовала на зуб и выплюнула, милостиво разрешая пожить еще – до поры до времени…
Возле оврага тропа делала поворот, и там, на поваленном дереве, сидел человек.
Михаил сначала за кустами разглядел только силуэт, но посадка головы и манера дергать правым плечом показались ему подозрительно знакомыми…
При виде сталкеров человек встал и проворчал:
– Чего так долго? Я вас уже заждался.
– В переделку попали, Трын-трава. Возле Старой деревни накрыло. Еле выбрались, – ответил Сало и подтолкнул опешившего Сычкова вперед: иди, мол, чего встал.
Сердце Михаила ухнуло вниз, как сверхскоростной лифт. «Он нас ждал! Так это подстава!» – ударила паническая мысль. Он начал прикидывать варианты, чтобы удрать, но тут разглядел лицо человека и обомлел.
Перед ним стоял… он сам!

Издательство «Астрель-СПб» готовит к изданию новый роман Вадима Филоненко. 
Авторское название романа – «Трын-Трава». 
Место действия: Новосибирск. Зона Посещения. 
Время действия: наши дни. 
Встречайте! 

Дмитрий Силлов
Тени Хармонта

– Ну, я тебя надолго не задержу, – сказал Дик и посмотрел на часы. – Слушай, Рэд, брось ты свои мелочи, возвращайся в Институт. Ты же знаешь, там тебя в любой момент возьмут. Хочешь, опять к русскому, прибыл недавно?
Рэдрик покачал головой.
– Нет, – сказал он. – Второй Кирилл на свет еще не народился…
Аркадий и Борис Стругацкие. Пикник на обочине

Ученый был неказистым с виду. Среднего роста, руки в карманах, сутулится, короткая стрижка, голова с глубокими залысинами опущена вниз, мешковатый белый халат сидит на нем как плащ-накидка на дистрофике. В общем, обычный яйцеголовый, каких в Институте, словно вшей на бродячей собаке.
Уполномоченный отдела безопасности Института капитан Вилли Херцог восседал в кресле за столом и сипел своей пустой трубкой – курить он бросил давным-давно, а от артефакта в зубах отказаться так и не смог. Ученый же неподвижно сидел на стуле с высокой спинкой, будто и не человек вовсе, а живой покойник, которых немало бродит по Зоне. Странные они, эти яйцеголовые. Абсолютно не приспособленные к жизни типы с тараканами там, где у людей находятся мозги.
– Проходите, уважаемый, присаживайтесь, – сказал Вилли Херцог, вытащив изо рта трубку и ее мундштуком указав вошедшему на второй стул.
Лаборант подчинился. С некоторых пор ему приходилось подчиняться приказам руководства Института и еще многих других типов, на которых ранее ему было плевать с вершины Болдер-пика.
Вилли Херцог по прозвищу Боров самодовольно улыбнулся. Еще бы! Завербовать такого волчару – это большое искусство. Рост без малого семь футов, плечи не во всякую дверь пройдут, ручищи что твои лопаты, на лице шрам, добавляющий жути. И хитер словно койот. Однако на каждого койота найдется своя ловушка. Любой сталкер о чем мечтает? Правильно, о деньгах. И чтоб в тюрьму не загреметь. С Шухартом, конечно, промашка вышла. Но, может, хоть этот великан, которому кто-то в шутку прилепил прозвище Карлик, оправдает ожидания.
Херцог со вздохом открыл папку, лежащую перед ним на столе.
– Итак, господин Цмыг, поручаю вам дело особой важности. А именно: вы должны обеспечить безопасность нашего русского коллеги, прибывшего к нам из Научно-исследовательского института того же профиля, что и наш, находящегося… эээ… в городе Киеве, да. Кстати, зовут коллегу Эдвард Бай…
– Можно просто Эдвард, – прервал Борова ученый.
Голос у него был глухой, будто из бочки. Эти яйцеголовые, когда думают, почти все дымят дешевыми сигаретами, будто паровозы. В лабораториях не продохнуть, хоть мачете подвешивай. Не иначе, тараканов своих дымом подгоняют, чтоб шустрее носились под черепушкой.
– И куда его надо сопроводить? – мрачно поинтересовался Цмыг.
– А куда скажет, туда и надо, – сказал Вилли Херцог, оскалившись в жутковатой улыбке и показав при этом желтые, прокуренные зубы, в которые смола от ядреного трубочного табака въелась навечно. – Ему поручено исследовать аномальные тени от освещенных предметов в Зоне. Вот и помоги нашему русскому другу. Расскажи все подробно, проложи маршрут, обеспечь безопасность во время операции. Ну а премиальные за выход на опасную территорию, само собой, не заставят себя ждать.
– И чего их исследовать, эти тени? – с явной неохотой протянул Цмыг. – Случается, что лежат они не с той стороны предметов, где им положено лежать, иногда вообще к солнцу направлены. Вот и вся аномалия. И наступать на них не рекомендуется, иначе…
– Вот обо всем об этом ты и расскажешь нашему коллеге, – отрезал Вилли, захлопывая папку. – У них… эээ… в киевской Зоне с аномальными тенями хуже, чем у нас, реже встречаются. Так что после инструктажа пакуйтесь в костюмы – и вэлкам в «галошу».
– В Чернобыльской Зоне, – поправил Борова яйцеголовый, поднимая голову. – В Киеве Зоны нет. Пока что.

* * *

Чем-то этот ученый, приехавший ни пойми зачем с другого конца света, напоминал Цмыгу одного малоизвестного австралийского киноактёра, фамилию которого сталкер забыл напрочь. Глаза безразличные, лицо ничего не выражающее, мимика отсутствует. Были б глаза закрыты, можно было подумать, что это лицо спящего человека лет тридцати пяти-сорока от роду, которому в жизни порядком досталось от науки и дешевого виски.
– Короче, это костюм, – сказал Цмыг, протягивая ученому научную броню со шлемом. – От серьезной аномалии не спасет, только от «жгучего пуха», может быть, или от переломов, если с «галоши» навернешься. «Галошу» щас подадут. Это типа небольшого грузовика на воздушной подушке и с перилами вместо бортов. Предназначен для перевозки таких как ты, и идиотов вроде меня, которые согласились их сопровождать. С «галоши» сходить только когда я разрешу. Найдем аномальную «тень», встанем около нее. Я проверю, все ли чисто, ты спустишься, попляшешь около нее сколько тебе надо, потом обратно поедем той же дорогой. Вопросы?
Равнодушные глаза сместились со своих мест в орбитах и остановились на лице Цмыга.
– У вас часто ученые в Зоне погибают?
Карлик от неожиданного вопроса даже слегка растерялся.
– Ну… случается. А ты с какой целью интересуешься?
– Да так. Просто плохая это идея в Зоне той же дорогой возвращаться, какой пришел.
– Это у тебя откуда такие сведения? – окрысился Цмыг. За годы сталкерствования в Зоне он эдакий бред впервые услышал.
– Примета, – отозвался Эдвард.
– Интересно, давно ли ученые стали верить приметам, а не научно обоснованным фактам? – ехидно поинтересовался Карлик.
Эдвард, ничего не ответив, принялся надевать костюм. Понятное дело. Ерунду какую-то прогнал, и ответить нечего. Виданное ли дело – возвращаться другим маршрутом, вновь прокладывая путь меж явных и скрытых аномалий? Ну и ученые у них в России – или где там находится этот Киев?..
…По провешенной дороге ехать проще, это не целину бороздить. Сразу за институтским двором, где Зона начинается, прорва аномалий – это каждый знает, но тропка меж ними известная. Только не забывай гайками да болтами проверять, все ли с ней в порядке. Цмыг с собой целый мешок железа взял, фунтов на пять, не меньше. Промеряет участок, насколько силы броска хватит – и медленно, не торопясь вперед «галошу» посылает. И снова тормозит, и снова промеряет путь. Еще не хватало на казенной работе в «комариную плешь» въехать, или с «мясорубкой» поцеловаться. Вдвойне обидно будет.
Ученый же заскучал. Сел на пол, будто все происходящее его не касается, будто Карлик прям вот обязан его катать, путь промерять, искать ему эти чертовы тени.
– Слышь, ты, ученый из России, – процедил Цмыг сквозь зубы. – Давай-ка поднимай задницу, бери мешок да швыряй гайки. Я тебе в «отмычки» не нанимался.
Яйцеголовый, не меняя позы, поднял на бывшего сталкера глаза, в которых не было ничего. Будто в глазницы живого человека вставили фарфоровые шарики с нарисованными черными кружочками по центру.
– А на хрена? – спросил он.
– Что «на хрена»? – не понял Цмыг.
– Гайки твои на хрена, когда все и так видно? Вон слева «плешь», средняя, судя по изменению структуры грунта, статическое давление в центре аномалии около двухсот тысяч атмосфер. Вон след от жирной «зеленки», свежий, стало быть, протечет она в следующий раз здесь не ранее чем через два часа, когда проголодается и снова пойдет обследовать свою территорию. Значит, на шестьдесят метров вперед можно идти смело без всяких промеров.
Карлик ошалело посмотрел вперед. Разумеется, никаких «плешей» или следов не разглядел, обернулся, готовый сказать резкость, а, может, и двинуть яйцеголовому по шлему, чтоб ересь всякую не городил.
Но ученый уже стоял у него за спиной – как поднялся и подойти успел, непонятно. Стоит себе и улыбается одним ртом, и смотрит на Карлика, не мигая, своими шариками.
– Не видишь?
– Не вижу! – рявкнул Цмыг. – Брешешь ты все! Я в Зоне не часы, как ваш брат, а месяцы провел…
– Тысяча долларов.
– Что «тысяча долларов»?
– Спорим на штуку «зелени», что я прав?
– Да запросто!
– Ладно.
Ученый выгреб из мешка горсть гаек и швырнул их влево веером, будто пшеницу сеял.
Цмыг прикусил губу. Пролетев несколько футов, четыре гайки вдруг словно дернуло что-то книзу. Раз! – и на земле лежат четыре металлических кольца, раскатанных в фольгу.
– След «зеленки» проверять будешь? – поинтересовался яйцеголовый. – Возьми пробу почвы, приедем – в лаборатории подтвердят.
– Верю, – буркнул Цмыг, плавно двигая вперед рычаг управления. – Как вернемся, отдам деньги.
– Твою мать! – с душой сказал Эдвард. – А ты, значит, точно уверен, что мы вернемся, да?
Карлик прикусил язык.
Эта примета была ему более чем хорошо известна. Проклятый яйцеголовый! Вывел, сволочь, на деньги развел, а теперь еще и нотации читает! Нет, все-таки дождется он прямого в череп, а с Херцогом можно потом договориться. Не первый раз будет, когда сталкеры, перешедшие на государственную службу, ставят на место шибко умных светил науки.
– Коррроче! – прорычал Цмыг. – Чтоб я тебя больше не слышал! Сейчас найдем тень, и на все про все у тебя полчаса. И обратно. Понял?
Ученый не ответил. Стоит себе, вдаль смотрит, туда, где развалины завода начинаются. Значительная часть высокого забора рухнула, и через обширную дыру хорошо видны желтые горы пустой породы, за которыми возвышаются гигантские кауперы, не меньше ста футов высотой.
– Милое местечко, – пробормотал себе под нос Эдвард. – Завод по переработке урановой руды. И рядом – город, жители которого обслуживали опасное предприятие. Аналогия с ЧАЭС и Припятью прям напрашивается. Интересно, а обогащение полученного урана здесь же производилось? Получается, Зоны образовываются там, где пахнет актиноураном.
– Чем пахнет? – слегка обалдело переспросил Карлик, забыв про свой запрет. Ему и в голову не приходило, что могло производиться на старом секретном заводе до Посещения.
– Радиоактивным нуклидом урана с атомным номером 92 и массовым числом 235, – доступно пояснил ученый. – Используется в качестве топлива для ядерных реакторов и создания ядерного оружия.
– Вот дерьмо…
Цмыг сплюнул, забыв, что перед лицом у него находится прозрачное забрало шлема, по которому неаппетитно потекли пузырящиеся слюни. Ругнувшись еще раз, Карлик нажал на кнопку, подняв бронещиток из многослойного стекла, – и тут увидел «тень»…
Она падала от небольшого остроконечного камня, смахивающего на наконечник копья, торчащий из земли. Отклонение от нормального местоположения по отношению к солнцу порядка сорока пяти градусов. То что нужно.
– Ну все, Эдвард, приехали, – сказал Цмыг, переводя рукоятку горизонтального управления в нейтральное положение. – Давай-ка, слезай, и… ык…
Карлик поперхнулся продолжением фразы, почувствовав, как кадыка коснулось что-то холодное и острое. Ох, как плохо… Спасибо сталкерским навыкам, что не дернулся, а то б можно было запросто трахею вскрыть самому себе. Осторожно скосив глаза вниз, Цмыг увидел руку в защитной перчатке, сжимающую рукоять длинного кинжала с надписью «ШАЙТАН» на клинке. Непонятное слово, выгравированное русскими буквами на вполне понятном аргументе.
– Видишь, куда тень показывает? – раздался над ухом бесстрастный голос ученого.
– Вижу, – смиренно ответил Карлик.
– А жить хочешь?
– Хочу.
– Вот и ладушки, вот и хорошо. Тогда очень осторожно начинай двигать «галошу» в том направлении, куда указывает «тень».
– Но ведь это… это прямо к заводу! Туда нельзя! Там «Бродяга Дик», опасная аномалия! Земля трясется, когда он ходить начинает! Руководством Института строжайше запрещено сюда ходить! Никто еще с завода не вернулся, ни ученые, ни сталк…
– «Тени» виднее, – вздохнул над ухом Цмыга этот ненормальный. – Думай скорее, решай. Сам понимаешь, в случае чего я запросто обойдусь и без шофера.
Карлик не посмел ослушаться. Когда есть выбор между смертью немедленной и отсроченной, людям свойственно выбирать второе.

* * *

До того как завод поглотила Зона, это было огромное предприятие, на котором работали три четверти мужского населения Хармонта. Когда «галоша» медленно и осторожно вползла на запретную территорию через огромный пролом в заборе, перед глазами Эдварда и Карлика предстало поистине величественное зрелище. Техногенный постапокалипсис в лучших его традициях. Полуразрушенные цеха, возле которых угнездились «электроды», мрачно подсвечивая всполохами разрядов стены с облупившимися фасадами. Гигантские кауперы, нависающие над головами непрошенных гостей, словно великаны, закованные в ржавую броню. Рельсы, перечеркивающие территорию завода во всех направлениях, и полусъеденный коррозией паровозик-памятник на отдельном участке. И бронзовая табличка на нем, большая, яркая, будто ее только вчера начистили до блеска. Жутковатый контраст. Когда встречаешь в Зоне что-то выбивающееся из общей картины, то сразу ясно – добра не жди. Например, Карлик и за полсотни зелени не подошел бы к этому паровозику ближе, чем на пятьдесят футов. Тем более, что тень от него вообще к солнцу отношения не имеет – градусов на семьдесят отклонилась, и неестественно длинная труба указывает прямо на громадное здание ближайшего цеха, вокруг которого аномалий – словно ворон подле дохлого бизона.
– Туда, – сказал русский.
Карлик даже не стал переспрашивать куда. Уже и так понятно, что ученый тронулся на почве Зоны еще у себя в России, откуда его в Институт и сплавили. Понятно, что все гении – сумасшедшие, но надо ж было, чтобы именно ему, Цмыгу, попался на жизненном пути этот псих с кинжалом. Теперь вот придется подыхать – если, конечно, сильно не повезет.
Но на везение рассчитывать не приходилось. Русский настойчиво требовал вести «галошу» к большому пролому в стене цеха. Наверняка эту дыру «Бродяга Дик» проделал, когда по заводу шлялся. От его путешествий земля дрожит, в Институте сейсмографы черт-те что рисуют. Только Эдварду про все это говорить бесполезно, и на гигантские полотнища «мочал», что с крыши цеха свисают, ему плевать, и «электроды», что раза в два, а то и в три больше обычных, ему не довод. Эх, жаль, что сразу этому ученому по башке не заехал, а теперь уж никак. Кинжал свой он держит правильно, рука не дрожит, так что пока ловить нечего. Пока что…
Пролом в стене цеха был по ширине раза в полтора шире «галоши». Правда, из стен куски арматуры торчат, да и «электроды», будто чуткие сторожа, уже настороженно тянут изломанные пучки разрядов к приближающемуся объекту.
– Будем прыгать, – безапелляционно заявил ученый. – Давай, прямо отсюда шестьдесят футов вверх, и по наклонной – в пролом.
– «Мочало» заденем, – попытался съехать с темы Цмыг. – Тогда костюмам сразу хана, рассыплются на глазах. «Галоше» и подавно кранты…
– А ты не задень, – посоветовал русский. Ценная рекомендация, ничего не скажешь. Но деваться некуда. Двинул Карлик второй рычаг, посылая турбоплатформу на максимально возможную высоту, а потом с той высоты, будто на санках, по невидимому трамплину понесся вниз, хладнокровно манипулируя обоими рычагами. Непросто это, хладнокровно-то, когда у тебя лезвие у горла. Но получилось. «Галоша» въехала в цех, будто по монорельсу, красиво и точно вписавшись между ржавыми обрывками арматурин.
Въехала – и остановилась. Потому что других указаний пока не было. Русский за спиной засопел, будто гончая, вынюхивающая след. Стоит и молчит, а Цмыгу за шиворот теплое течет – порезал его этот Эдвард слегка, наверно, толщины волоска не хватило до дыхательного горла.
– Слушай, зачем я тебе нужен, а? – взмолился Карлик. – Давай я пойду, а ты сиди тут вместе с «галошей», жди «Бродягу». Мне вместе с тобой помирать нет никакого интере…
– Заткнись, сволочь! – прошипел ему на ухо Эдвард.
У Цмыга от голоса ученого словно вентиль перекрыло. Хотел все высказать, про детей рассказать, которые папу ждут не дождутся, про мать-старушку в Южной Дакоте – и как отрубило. Не поведется русский на сказки о несуществующих родственниках, потому, что не пленника он сейчас слушает, а Зону. Которая почему-то открывает ему намного больше, чем Цмыгу и всем остальным сталкерам Хармонта.
Замолчал Карлик – и вдруг понял, что тоже слышит. Гудение какое-то слабое в глубине цеха, среди куч мусора, наваленных повсюду и мрачно подсвеченных неприветливым, тусклым солнцем через проломы в крыше. Вон оттуда, из-за нагромождения огромных труб звук идет, нарастая постепенно. И уже сейчас от этого звука мелкая дрожь идет по всему телу, будто скелет вибрирует, того и гляди плоть с него отваливаться начнет кусками, как гнилая одежда с пугала.
– Туда, – прошептал Эдвард, и Цмыг послушно двинул правый рычаг. Потому, что теперь-то деваться точно уже некуда, понятно это. Ни убежать, ни спрятаться. А еще помимо омерзительного ощущения во всем теле от непонятного гудения, охватило Карлика любопытство и сталкерский азарт. Жизнь, конечно, штука ценная, но что она без адреналина? Так, пресная тягомотина, смахивающая по вкусу на армейскую галету из сухпайка. Тем сталкер и жив, потому в Зону и лезет как таракан на кухню, рискуя получить гигантским тапком по башке. Деньги-то и по-другому раздобыть можно, а вот прикоснуться к настоящей тайне нигде более не получится. Все в этом мире известно, пройдено другими, прощупано, промерено и проштамповано. Всё, кроме Зоны, где можно нарваться на настоящее приключение, за которое жизнь свою отдать не особо и жалко…
– Кинжал убери, – тихо сказал Цмыг.
Ученый послушался. Секунду подумал – и убрал. Ясно же, что сейчас его «ШАЙТАН» не аргумент по сравнению с тем, что творится там, за трубами.
«Галоша» ползла медленно, почти бесшумно, лишь двигатель тихо шуршал, не громче комнатного вентилятора. Но этот звук тонул в том гудении, что неслось из дальнего угла цеха, как писк комара в реве урагана. Уже трудно было стоять на ногах от этого чужеродного звука, переворачивающего внутренности. Но стоило ли ломиться через всю Зону для того, чтобы сейчас поддаться страху и повернуть обратно? Инстинкт самосохранения словно натянутая струна вибрировал внутри – беги! Спасайся! Но ведь понятно, что сталкерское упрямство сильнее любого инстинкта…
«Галоша» выползла еще немного вперед – и Цмыг увидел.
Возле огромной дробилки, занимавшей почти четверть цеха, дрожал воздух. Словно какой-то волшебник поставил вертикально нереально прозрачное озерцо и швырнул в него огромный камень. От центра невиданной аномалии расходились круги, а из него лезло наружу нечто, напоминающее большое бесформенное черное облако. Корявая тень другого мира, гигантская амеба, зачем-то решившая проникнуть в нашу вселенную.
Кстати, она была неоднородной. Карлик присмотрелся… Точно! Внутри бесформенного образования, угрожающе шевелящего ложноножками, силящегося вылезти наружу через тесный портал, явно просматривалось что-то типа ядра. И похоже это ядро было на четырехконечную звезду…
– Гуманоид, – раздался позади Цмыга бесстрастный голос. – А эта хрень вокруг него что-то типа скафандра…
– Ну, что ж, добро пожаловать, господа пришельцы… – проговорил Карлик текст старого плаката, некогда висевшего возле входа в Зону с территории Института. Ничего более умного в голове не возникло. Вообще пусто было там, если честно, как в бочке, из которой выбили днище. Оно и понятно – когда увидишь такое, любой нормальный человек подвиснет, тщетно пытаясь сообразить, что ему делать дальше.
Гуманоид внутри своей амебы, похоже, тоже не был готов к встрече с братьями по разуму. К тому же он еще и вылез не до конца, так что, можно сказать, на полпути в другую вселенную приключился с ним контакт с иным разумом, которого все земляне так долго ждали…
Но то земляне. А входила ли такая встреча в планы гуманоида, обернутого в темное облако, – кто ж его знает? Как-то сразу и вдруг вспомнились Цмыгу его собственные слова насчет того, что не впервой шалит на старом заводе «Бродяга Дик» и что с того завода пока еще никто не вернулся…
Есть такая штука необъяснимая – предчувствие, особенно развитая у военных и сталкеров. Те, кто по жизни со смертью рядышком ходит, на редкость хорошо чувствуют ее приближение. Вот и сейчас Цмыг понял, что не случайно брат по разуму медленно поднимает верхнюю конечность, что не приветственный это жест, а нечто совсем иное. Понял и почти одновременно увидел, как от центра портала скользит к нему нечто вроде темного луча, похожего на стремительно удлиняющуюся тень от телеграфного столба, как на пути этой тени странно проседает вниз бетонный пол, и как участок зеленого мха, прижившийся в сыром помещении, на глазах рассыпался в пыль, едва только тень коснулась его…
– Прыгай! – заорал Эдвард, подкрепляя собственный вопль увесистой оплеухой, дополнительно усиленной гидравликой. Карлик, не ожидавший такого емкого совета, перелетел через перила «галоши» и грохнулся на пол. Правда, грохнулся удачно. Во-первых, вроде ничего не сломал, а во-вторых, успел увидеть, как странная длинная тень касается «галоши», как Эдвард, подскочивший к рычагам, бросает машину вправо, уходя от удара, как на глазах рассыпается и повисает мелкой взвесью в воздухе левая фара… И как русский ученый, присев, словно горнолыжник на крутом спуске, бросает турбоплатформу прямо туда, в центр портала, на гуманоида в несимметричном скафандре, имеющего очень свои соображения по поводу контакта с землянами.
Все произошло очень быстро. Раз-два-три… И вот уже катится по полу сгруппировавшееся человеческое тело, а покалеченная «галоша», завывая, как испорченный вентилятор, врезается в бесформенную черную тень…
Жахнуло неслабо и полыхнуло соответственно. Карлик зажмурился, спасая глаза. Мог бы не успеть, но автоматика костюма сработала оперативно – резко опустила забрало бронестекла с мгновенно потемневшим встроенным светофильтром. Эх, если б она так же реагировала, когда хозяину нож к горлу приставляют, цены бы тому костюму не было…
Эхо взрыва еще перекатывалось под крышей цеха, когда Цмыг приоткрыл один глаз, опасаясь увидеть что-нибудь неприятное, например маленьких зеленых человечков с большими внимательными глазами и острыми предметами в гибких лапках.
Но нет, ничего такого не было. Была лишь глубокая вмятина и большое черное пятно вокруг нее на боку дробилки, дымящаяся хвостовая часть «галоши», валяющаяся на боку, и русский ученый, который, слегка прихрамывая, шел к месту катастрофы, не обращая на Карлика ни малейшего внимания. Все они, яйцеголовые, такие. Ради науки мать родную в лабораторию сдадут для опытов…
Впрочем, Цмыг быстро одумался. Как ни крути, но, похоже, этот псих его только что спас. И Долг Жизни в Зоне первее любого другого долга. И наплевать, при каких обстоятельствах ты его на себя навесил. И если ты на этот Долг положишь с пробором, то Зона отомстит непременно. Причем, это уже не примета, а правило, подтверждать которое давно уже нет желающих…
В общем, поднялся Карлик и направился к Эдварду, который, присев на корточки, ковырялся в еще дымящихся более мелких фрагментах «галоши», образовавшихся после взрыва. М-да, теперь, если удастся выжить и добраться до Института, за турбоплатформу с него, лаборанта третьего класса, спросят по полной. Херцог его живьем на институтском дворе закопает. Сверху крест воткнет, противогаз повесит, а под противогазом табличку прибьет: «Здесь покоится осел, возомнивший себя опытным сталкером». И ведь прав будет Боров, на все сто процентов прав…
А Эдвард между тем уже поднимался на ноги, держа в руке какой-то предмет, похожий на электрический фонарь с затейливой рукоятью и широкой линзой. С аварийного отсека «галоши» что ли вывалилось? Но вроде нет в Институте таких фонарей, Цмыг запомнил бы…
И тут его осенило. Вернее, накрыло, будто во второе ухо прилетел удар, аж в голове зазвенело. Видел он в Институте рисунок, вернее, карандашный набросок, сделанный по памяти, так как никто не сообразил тогда щелкнуть фотоаппаратом. Много лет назад сталкер Стефан Норман по кличке Очкарик приволок ученым похожую штуку, заломив за нее несусветную цену, – по тем деньгам сто тысяч «зеленых» были как сейчас двести. Тогдашний директор, как следует не разобравшись, послал Очкарика куда подальше. В те времена Зону только начинали исследовать и каждый день что-то новое и интересное в Институт тащили, сбывая за гораздо меньшие деньги. Это потом очухались, но было поздно. Очкарик вместе со своей диковинкой в Зону ушел и больше не вернулся. Кстати, теперь понятно почему. Ждали его там, как пить дать ждали. И не конкуренты-сталкеры, а хозяева невиданного смертоносного устройства.
– «Смерть-лампа»… – прошептал Цмыг, невольно вздрогнув от звука собственного голоса, – настолько тихо было вокруг.
– Она самая, – произнес Эдвард, взвешивая в руке уникальный трофей. Рукав его костюма был разодран, на предплечье глубокая, кровоточащая царапина. Но ученый не чувствовал боли. Возможно, он ее вообще не чувствовал.
В голове Цмыга промелькнула шальная мысль. Хью из «Метрополя», самый матерый скупщик хабара в Хармонте, предлагал за «смерть-лампу» любую сумму, которая уместится на листке чековой книжки. Так может, пока этот яйцеголовый зависает над своей добычей, попытать удачу…
Рука Карлика потянулась к бедру – не один русский ходит в Зону с кинжалом, в Институте лаборантов тоже снабжают личным оружием на время таких походов. И плевать на Долг Жизни. Некоторые говорят, что он только среди сталкеров вес имеет, на ученых и всех остальных Зоне плевать.
Но тут нижний край распоротого рукава отлепился от окровавленной кожи, провис книзу. И Цмыг увидел, что длинная царапина пересекает наколку на предплечье ученого. Семь букв, после каждой из которых иглой татуировщика искусно набито пулевое отверстие. Вполне понятное слово, выколотое латинскими буквами.
– Что ж ты раньше не сказал? – произнес Карлик, отпуская рукоять ножа. – Я думал, ты не из наших. Еще удивился, что больно круто ты для яйцеголового Зону чувствуешь.
– Ты не поинтересовался, я не ответил, – бросил через плечо русский сталкер, продолжая рассматривать «смерть-лампу», боевой трофей из другого мира.
– А про то, что есть на самом деле «Бродяга Дик», ты до этого знал? И специально сюда приехал, чтобы…
– Пора обратно, – оборвал Цмыга Эдвард. – И пойдем мы другой дорогой, сам понимаешь почему.
Карлик кивнул.
– Без вопросов. А «лампу» ты в Институт отдашь?
Русский покачал головой.
– Вряд ли. Хватит человечеству того оружия, что у него уже есть. С лихвой хватит. Впрочем, пока дойдем до Института, есть время подумать. Пошли, что ли, пока тени от предметов снова не изменили направление.
– Я слышал про Розу Миров, – слегка ошалело проговорил Цмыг. – Эти аномальные тени… Они указывают на порталы между мирами? Что-то происходит со светом, когда открывается очередной?
– Типа того, – кивнул Эдвард. – Искривление световых волн вследствие деформации пространства, или что-то наподобие. Впрочем, это уже вопрос к светилам науки, а не к сталкерам, случайно прибившимся к ней. Короче, выдвигаемся. Пока хозяева этого генератора смертоносных теней не обнаружили пропажу, нам желательно свалить. Причем как можно дальше отсюда.

Владислав Выставной
Она тебя не отпустит

1

А потом лопнуло небо. Трудно описать – как может лопнуть небо. Не придумано таких человеческих слов. Но во всем этом не было ничего человеческого. Просто небо набухло гнойным волдырем – и лопнуло. В образовавшемся черном провале не было места звездам. Ничему там не было места, даже самой материи. Словно показалась прогнившая изнанка Вселенной, видеть которую людям никак нельзя. Тем, кто случайно увидел запретное, полагалось жестоко поплатиться за это.
И хлынул дождь из синеватой слизи. И не дождь даже в привычном понимании. Не было капель. Слизь падала гладкими комьями, вроде амеб из школьных учебников. Некоторые из них разгонялись и стремительно врезались в землю, другие опускались плавно, кружа и рассыпаясь на более мелкие части. Очевидно было одно: вся эта дрянь просто издевалась над законами физики.
В какой-то момент появилась радуга – и многие приняли это за добрый знак. А может, не радуга то была, а очередная дрянь, бьющая по мозгам и лишающая рассудка. Какой-то добродушный толстяк поднялся в полный рост и протянул руку под весело переливающуюся лазурную «каплю».
Дэвид хотел остановить его, крикнуть – но слова застряли в горле. Капля коснулась руки толстяка, мгновенно растеклась по коже – и дальше все было, как в плохом мультфильме: полная фигура вдруг задвигалась волнами, словно слепленная из пластилина. Казалось, кто-то большой и глупый просто взял его, подергал за конечности, покрутил, помял, а когда понял, что ничего путного не получится, – просто скомкал в кулаке в кусок пружинистой липкой массы и отбросил в сторону. И все так беззвучно, обыденно. Достаточно, чтобы прямо на месте сойти с ума.
Завизжала женщина. «О, господи!» – ахнул знакомый старик, торговец из газетного киоска на углу. За спиной нарастала паника. Как они еще могут изумляться, вскрикивать? Будто не ясно было, что вся эта дрянь исключительно враждебна человеку. С самого начала Посещения это очевидно. По крайней мере ему, Дэвиду. Он кричал об этом, убеждал, умолял выслушать. Но кто будет слушать доводы простого школьного учителя? Куда серьезнее аргументы генерала сил быстрого реагирования или священника местного прихода.
Впрочем, представление паствы о том, что на город снизошла благодать Господня, быстро сменилось ощущением Апокалипсиса. Наиболее суеверные еще больше разжигали истерию. Дэвид был убежден: именно они, а не гипотетические пришельцы, стали виновниками такого числа жертв.
С военными было проще. Они восприняли Посещение именно как вторжение, и не иначе. Им было плевать, кто именно напал на город. Они рвались в бой и действовали по-своему грамотно и храбро. Правда, похоже, переоценили собственные силы. Но если бы не военные, жертв могло бы стать еще больше. Дэвид не успел пробиться в эпицентр до того, как подошли танки и было установлено оцепление. Уткнувшись в барьер из полицейских щитов, не замечая удары резиновых дубинок, он что-то кричал, угрожал кому-то и был готов броситься на автоматные стволы и без того перепуганных солдат.
Ведь его маленькая Оливия осталась там.
Наверное, он бы спятил от страха и разъедающего чувства неизвестности, если бы пришельцы, или что бы там ни было, сами не разобрались с оцеплением. Теперь уже Дэвид понял: на военных никто не нападал. Это была стихия. Необъяснимая, жуткая, но безмозглая и слепая. Наши доблестные войска просто не были готовы к встрече с необъяснимым и страшным врагом.
Никто не был готов к этому.
Но тогда он, как и многие другие, заметил наползавшее со стороны эпицентра легкое воздушное марево. Заметили и солдаты. Коренастый капрал припал к стереотрубе, лихо делая отмашки подчиненным, бросая в рацию отрывистые команды. Вместо того чтобы бежать, бросив все, спасая собственные жизни, солдаты изготовились к обороне. Заняли позиции, припав к броне танков и транспортеров, и разом, по команде, открыли огонь. Рявкнули танковые орудия, затявкали скорострельные пушки бронемашин. Было видно, как снаряды рвутся в каком-то десятке метров от орудий, а пули вспыхивают и рассыпаются метеорами, словно наткнувшись на невидимую стену. Несколькими секундами позже, один за другим, солдаты стали вспыхивать, как спички. Это казалось невероятным, диким – словно злобный великан развлекался с увеличительным стеклом, поджигая ничего не подозревающих муравьев. Никто не ушел живым. Так и остались стоять эти обугленные столбики, с подтеками металла от расплавившихся на головах касок.
Такого зрелища было достаточно, чтобы зеваки в панике бросились врассыпную. Эвакуация переросла в хаотическое бегство, в котором людей сбивали с ног, топтали, давили колесами, добивали и грабили мародеры.
Но убежали не все. Даже в простых, благопристойных жителях провинциального Хармонта живут чувства, способные перекрыть страх и чувство самосохранения. Ведь там, в необъяснимом ужасе, обрушившемся с небес, остались их дети.

2

Два часа назад полицейский патруль сообщил по радио, что школьный автобус с ученицами Хармонтского женского лицея отъехал от кампуса. Вроде бы, самое время успокоиться. Как бы не так: на город обрушилась вторая волна ужаса, вызванная явлениями, которые по радио и телевидению уклончиво именовали «аномалиями». В другое время он, Дэвид, и сам с интересом следил бы за развитием событий, может, даже подался бы волонтером в исследовательскую группу – ту самую, что безвозвратно исчезла в эпицентре за несколько часов до новой волны паники. Ведь он всегда считал, что способен на нечто большее, чем преподавать физику хармонтским оболтусам.
Но сейчас он не мог думать ни о чем, кроме дочери. И все эти злые «чудеса» были для него лишь препятствиями на пути к ней.
Их было пятеро – родителей, готовых отправиться в самое пекло ради того, чтобы вытащить детей из этого кошмара. Они собрались стихийно и шли молча, не сговариваясь. В лидерах сам собой оказался Жозеф, чиновник из магистратуры, бывший коммандос из подразделений САС. Именно он оттащил бесновавшегося Дэвида от оцепления, когда солдатик с безумными глазами уже готов был прострелить ему голову. Он же уложил всех на асфальт, когда в полосу оцепления ударило раскаленное марево. И теперь, когда они остались впятером посреди выжженного адским огнем пятна, Жозеф старался сохранять спокойствие и придавал этой отчаянной вылазке организованный характер.
– Да уж, – сказал он, осторожно приближаясь к обугленной мумии капрала. – Оружие у них не в пример нашему. Силища…
– У кого – «у них»? – поправляя очки, робко спросил тощий мужчина, имени которого Дэвид не знал, но помнил, что тот работает в нотариальной конторе.
– У пришельцев, – уверенно сказал Жозеф.
– А может, это русские? – предположил плотный краснолицый мужчина, судя по всему, работяга с угольных шахт по соседству.
– Лучше бы это были пришельцы, – нервно усмехнулся Жозеф, приседая на корточки перед черным пятном у ног мумии. – Если это русские – значит, война, и всем нам крышка. Но это не русские, не может у них быть такого оружия. По крайней мере, я про такое не слышал…
– Вы много чего не слышали, – осматривая массивный фотоаппарат, желчно заметила рыжеволосая женщина, по облику напоминавшая хиппи. Вроде бы, она была из газеты и как-то связана с местными феминистками. Очень неприятная особа. – Лично я думаю, что это наше с вами правительство проводит эксперименты на собственных гражданах.
– Ну уж, скажете тоже… – болезненно ежась, пробормотал нотариус. – Такие эксперименты невозможно скрыть от общественности…
– А чихать они хотели на вашу общественность, – усмехнулась женщина, наводя объектив камеры на жуткую обугленную «статую». Щелкнула затвором. – Это же стадо, которое жрет все, что ему скормят. Оно еще будет смаковать все эти события, пялиться в «ящик» и с аппетитом жрать попкорн. Вот она – ваша общественность!
– Это просто возмутительно! – пробормотал нотариус, с негодованием отворачиваясь. Тут же негромко вскрикнул: застывшая черная фигура солдата вдруг лопнула и рассыпалась мелкой пылью, как перезревший гриб-дымовик.
– Что же это, господи… – отдуваясь, проговорил краснолицый.
– Как же вы не видите? – дрожащим голосом произнес кто-то за спиной. – Это же кара Божья. Содом получил по грехам своим!
Все обернулись. Поодаль, чуть покачиваясь, стоял пастор местного прихода, отец Морис. Его черный костюм дымился, лицо было покрыто копотью, к груди он прижимал обгоревший томик Писания. На редкость внушительная фигура, которая при иных обстоятельствах произвела бы большее впечатление. Сейчас было не до проповедей.
– Что вы здесь делаете? – без особой почтительности поинтересовался Жозеф. – Ступайте отсюда, пока еще есть возможность спастись!
– Никто не спасется, – твердо сказал пастор. – Гнев Господен страшен.
– Не каркайте, святой отец! – процедил Жозеф, всматриваясь в проход между обгоревшими танками. – Вроде все кончилось. Ну, кто за мной?
Не говоря ни слова, Дэвид первым прошел через черную брешь. Замер, прислушиваясь к ощущениям. Вроде бы, температура нормальная и есть надежда не зажариться заживо. Остальные молча последовали за ним.
В проходе, не решившись переступить черту, остался стоять пастор. Так он и стоял, глядя вслед уходящим, размахивая Библией и выкрикивая невнятные знамения. И никто не видел, как его далекая фигурка вдруг подернулась дымкой, оплыла, словно свечка, и осела, превратившись в пузырящуюся лужу на асфальте.

3

– До кампуса всего пять кварталов, – оглядываясь, сказала «феминистка». Как оказалось, ее звали Джейн. – Если нам повезет, автобус мы найдем неподалеку…
Все промолчали. Джейн не зря сказала просто «автобус», а не «автобус с детьми». Словно какое-то табу на упоминание о них. Трудно представить себе неподвижно стоящий автобус, в котором послушно сидела бы и дожидалась взрослых неугомонная малышня. Дети могли оставаться там только в одном случае.
Но про это нельзя даже думать.
Какое-то время шли молча. Наступило затишье. Жуткие «чудеса» никак себя не проявляли, и можно было предположить, что все кончилось. Хотя, если бы Дэвида спросили – что именно закончилось, он не смог бы сформулировать точно. С чьей-то легкой руки происходящее назвали Посещением. Наверное, постарались журналисты, для которых наступил поистине звездный час. Но что стоит за этим словом, никто до сих пор так и не дал объяснения. Посещение предполагает посетителей. Но никто не видел этих незваных гостей. Почему-то данное обстоятельство и вселяло наибольший ужас. Чудовища, которых рисует воображение, страшнее материальных монстров. Тем более что люди действительно боялись, бежали, гибли. И сейчас маленькая группа пробиралась туда, откуда в страшной спешке уже убралось все живое. Говорят, даже зверье бежит из города, крысы удирают стаями, а кто-то, вроде бы, видел, как клубками уползают змеи. Черт возьми, да за всю жизнь он ни разу не видел в Хармонте ни одной живой змеи!
Они осторожно продвигались вперед, обходя брошенный горожанами скарб, машины, автобусы. Дэвид изумленно уставился в окно на первом этаже. Там, за стеклом, спокойно сидел и умывался кот. Заметив его взгляд, кот медленно повернул голову и пронзительно посмотрел прямо в глаза Дэвиду. У того подкосились ноги: взгляд желтых неподвижных глаз, казалось, пронзил его насквозь, просверлив душу. Потеряв интерес, кот продолжил облизываться, и Дэвида так же внезапно «отпустило».
– Проклятье… – прохрипел он, вытирая испарину со лба. – Все нервы…
Светило солнце, было спокойно и тихо. Пожалуй, даже слишком тихо.
– Что-то не так… – тихо проговорил нотариус. Он смотрел на часы, стучал по ним. – Что-то неправильно…
– Что такое? – недовольно отозвался Жозеф. Он быстро шел впереди, и ему не нравилось, что группа не поспевает за ним.
– Солнце… – произнес нотариус. Замялся, оглядываясь, словно вдруг почувствовал себя неуютно.
– Что – «солнце»? – нетерпеливо переспросил лидер.
– Его не должно быть. Сейчас ведь ночь…
Все молча уставились на нотариуса, не понимая, о чем он. По правде, все давно уже потеряли счет времени. Просто не предавали этому значения. Но теперь каждый глянул на свои часы. Сравнили. Странно: у каждого стрелки показывали свое собственное значение.
– Ерунда, – не очень уверенно сказал Жозеф. Постучал по стеклу массивных армейских часов на резиновом ремешке. Глянул на небо. – Как такое может быть?
Дэвид проследил его взгляд. Сердце у него екнуло. Одно из двух: или он сошел с ума, или солнце медленно ползло в обратном направлении!
– Аномалии… – пробормотал он. – Это невероятно!
– К черту аномалии! – крикнула Джейн. – У меня там двойняшки, они голодные! Они напуганы всем этим дерьмом! Они ждут меня!
– Верно, идем дальше! – решил Жозеф. – Черт с ним, с солнцем, ученые разберутся…
Они вышли на широкую улицу, вдоль которой навсегда застыли остовы танков и бронетранспортеров. Правительство с перепугу бросило сюда приличные силы. Никто и подумать не мог, чем все обернется. Что характерно: ни солдат, ни их останков видно не было. То ли бойцы сбежали со страху, то ли сгинули без остатка, столкнувшись с неведомым доселе злом. Как всегда, людей бросили в котел, а спасать их никто не думал. Там, наверху, больше пришельцев боятся за собственные кабинетные кресла.
– Смотрите-ка! – неожиданно сказал краснолицый работяга.
В руке у него была лопата, которую он прихватил с собой в качестве средства самообороны. Он демонстративно крутанул лопату в руке и ткнул в борт какой-то бронемашины.
Все изумленно ахнули: мощная на вид броня прогнулась, словно резиновая. Работяга ухмыльнулся и с размаху ударил древком по машине. Характерного стука металла не было – бронетранспортер заколыхался, словно был отлит из желатина.
– Черт меня раздери… – пробормотал Жозеф. – Это что же за хрень такая?
– Вот и я хочу понять, – отозвался работяга. – Как же оно так получается? А ну-ка…
– Осторожно! – по какому-то наитию воскликнул Дэвид, и бывший коммандос замер с ногой, занесенной для удара. В глотке Дэвида застряли совершенно неуместные слова о нестабильных молекулярных связях – будто это имело сейчас хоть какое-то значение.
Краснолицый не успел отреагировать на его возглас или же просто не внял предупреждению. И ткнул в броню кулаком.
– О, господи! – вырвалось у Джейн.
Кулак вошел в металл, как в масло. И тут же с краснолицым началось неладное. Он ахнул – то ли от боли, то ли от изумления, но даже не попытался выдернуть руку. Вместе со всеми он в оцепенении наблюдал, как по руке, по ткани клетчатой рубахи, все выше и выше разбегаются «побеги» с тусклым металлическим отблеском. Вот металл охватил всю руку, вот перекинулся на туловище, коснулся шеи…
И тут работяга закричал. Неожиданно слабо, тоненько, но от этого крика кровь стыла в жилах.
– Помоги-и-те…
Нотариус и Джейн бросились было на помощь, но были остановлены яростным рыком Жозефа:
– Стоять! Назад!
– Помоги-и… – проблеял в последний раз работяга. Его колотило в конвульсиях. По какой-то причине он все еще продолжал стоять на ногах, словно слившись с броней машины. Жидким металлом залило ноги, туловище, лицо. Последним живым участком оставался правый глаз, безумно вращавшийся посреди застывающей металлической массы. Что-то хрустнуло – и глаз плевком вышвырнуло из глазницы. Вывалившись, он бессильно повис на нерве, медленно обретая металлическую фактуру.
Нотариус упал на колени. Его вырвало.
Остальные в оцепенении таращились на металлическую «статую», быстро покрывавшуюся рыжеватой ржавчиной. Судьба спутника произвела на них тягостное впечатление. Еще больше Дэвида потряс поступок Жозефа. Тот поднял брошенную лопату и ткнул в застывшую фигуру. Та характерно колыхнулась. Жозеф встал рядом и сказал:
– Сфотографируй нас! Ну же, Джейн!
Женщина машинально подняла фотоаппарат, взвела затвор и щелкнула, не снимая крышки. Жозеф этого не заметил: в его взгляде появились огоньки безумия.
– Мы найдем этих гадов и убьем, – пообещал он, подойдя к Дэвиду и хлопнув его.
– Кого? – сжавшись, спросил Дэвид.
– Чертовых пришельцев, – пояснил Жозеф. – За то, что они с нами делают, они должны сдохнуть!
– А если их нет – пришельцев? – тихо спросил Дэвид.
Но Жозеф его не слушал. Он шел впереди. И теперь в его руке появился пистолет.

4

До кампуса остался всего один квартал, когда нотариус вдруг тонко и протяжно завыл. Жозеф проследил его остекленевший взгляд и тихо сказал:
– Твою мать…
Солнце, так обманчиво зависшее в небе, вдруг медленно и страшно пошло к горизонту. Оно не клонилось к западу, нет. С каким-то невероятным, напоминающим лавину грохотом оно поползло вертикально вниз. Будто кто-то опускал занавес в безумном театре. Несколько секунд за горизонтом сверкали вспышки, словно там безумствовали огни стробоскопов. И наступила тьма.
– Боже, я ничего не вижу… – донесся глухой голос нотариуса.
– Мне страшно… – всхлипнула Джейн.
– Спокойно, глаза должны привыкнуть к темноте, – не очень уверенно сказал Жозеф. – Главное, не двигайтесь, пока не вернется зрение.
Дэвид отчаянно моргал, протирал глаза. Но видел одну лишь серую муть. Зато начал слышать то, чего не замечал до этого.
Звук. Тонкий, зудящий, раздражающий. Поначалу было никак не понять, что является источником этого звука. Но вдруг Дэвид с изумлением понял, что видит этот звук! Или напротив – слышит окружающие предметы. Это казалось безумием. Он слепо повертел головой и услышал справа от себя стену здания, а слева – три расплывчатые фигуры.
– Что это? – проговорила Джейн. – Что со мной?
– Я не знаю, – растерянно проговорил Жозеф. – Но мне это не нравится…
Дэвид явственно ощущал, как бывший САСовец кружится на месте, слепо обводя пространство стволом пистолета.
– Мне кажется, я знаю, – сказал Дэвид, все тем же странным чутьем «разглядывая» собственную руку. Рука казалась состоящей из серой полупрозрачной субстанции. Такое «зрение» давалось с усилием, от которого начинало подташнивать. – Это как эхолокация у летучих мышей… Или дельфинов… Мы почему-то «видим» не зрением, а слухом…
– Какого черта! – прорычал Жозеф. – Мы не летучие мыши, мы…
В глаза ударило резким светом – из-за крыш выползала кроваво-красная Луна. Тут же странное «звуковое зрение» исчезло.
И началась стрельба. Инстинктивно Дэвид упал на асфальт, повалив за собой Джейн. Нотариус скрючился в нелепой позе. Только Жозеф, застыв в позе ковбоя, держа пистолет двумя руками, с криком палил куда-то в темноту. Прямо над ухом звенели падающие гильзы, тянуло порохом.
Выстрелы оборвались – кончились патроны. Жозеф тяжело дышал и судорожно менял магазин с выкриками:
– Вы видели?! Нет, вы видели?
– Что там, Жозеф? – крикнула Джейн.
Ответа не последовало. Жозеф тяжело дышал, всматриваясь в темноту. Медленно опустил пистолет. Глухо произнес:
– Я… Я не знаю… Пойду посмотрю…
– Мы с тобой! – решительно заявил Дэвид.
– Не думаю, что это хорошая идея. Там было… – Жозеф запнулся, – что-то жуткое…
– Тем более! – сказала Джейн. – У тебя хотя бы пушка… А что это было?
– Говорю же – не знаю! – огрызнулся Жозеф. – Только я чуть не обделался от страха!
Маленькая группа осторожно двинулась вперед. На углу квартала, в пятне лунного света, в подтеках темной жидкости лежало тело. Жозеф поднял пистолет, глядя на него поверх прицела. Медленно приблизился, присел.
– Это собака, – удивленно произнес нотариус.
– Вижу, – мрачно сказал Жозеф.
– Выходит, тебе показалось?
– Ничего мне не показалось, – подымаясь, проговорил Жозеф. – Здесь было чудовище. Жуткая тварь. Может, пришелец.
– Ты видел, что здесь творится с предметами? – тихо сказал Дэвид. – А с небом? Со зрением и слухом? Может, тебе просто показалось?
– Может, и так, – нехотя признал Жозеф. – Только, вот, что показалось тем, кто заживо сгорел в танках? Или кого расплющило в лепешку на ровном месте? Вы видели по телеку, как с неба сдернуло вертолет – будто кто за веревочку дернул? Это что, тоже показалось?
– Я просто хотел сказать, что не все здесь такое, каким видится, – сказал Дэвид. – Никто не знает, что здесь произошло, но все это совершенно необъяснимо с точки зрения здравого смысла. Так что я не стал бы подгонять все под привычные рамки…
– Ты это о чем? – хмуро спросил Жозеф.
– О том, что не стоит с ходу палить в непонятное, – спокойно пояснил Дэвид. – Неизвестно, чем это может обернуться…
– Я сам буду решать, когда и в кого стрелять, умник! – с неожиданной злобой выдавил Жозеф. Приблизился и грозно навис над ним. – В своем подразделении таким соплякам я с ходу мозги вправлял. Так что, если хочешь выжить и вытащить свою соплячку, заткнись и делай, что я скажу!
Дэвид прикусил язык. Здесь, в эпицентре необъяснимых и страшных событий, его жизнь ничего не стоила. Имела значение лишь жизнь маленькой Оливии, которую он все еще надеялся разыскать.
Последний квартал они прошли молча. И увидели школьный автобус.

5

– Нет! Нет, как же это?! Как?.. – завыла Джейн. Ноги ее подкосились, она стала медленно оседать на брусчатку. Дэвид машинально подхватил ее под руки, но сам почувствовал дрожь и слабость в руках.
Автобус выглядел так, словно его облили из цистерны с азотной кислотой. Стекла сплошь растрескались и осыпались, краска слезла, скаты колес стекли и застыли грязными пузырями. В корпусе зияли рваные дыры, сам металл висел всюду драными лохмотьями. Довершал страшную картину скелет водителя в кричаще целехонькой фуражке.
– А может… Может, они там… Прячутся… – забормотала вдруг Джейн, неловко подымаясь на ноги. Ее шатало. – Они у меня такие трусишки…
– Стойте! – Дэвид попытался удержать ее за руку.
– Отстаньте! – взвизгнула женщина и, вырываясь, в бессмысленной ярости ткнула его ногой в плечо. Дэвид зашипел от боли и, схватившись за руку, следил, как Джейн неровно бежит к автобусу.
Неладное почуял и Жозеф. Крикнул:
– Стой, дура! Куда?!
Джейн не слушала. Она приближалась к мертвому железному остову, замершему посреди пустынной площади. Только сейчас Дэвид понял, что его насторожило больше всего – эта чистенькая, словно вылизанная, площадь. Даже старые камни сверкали здесь так, будто их пару часов назад тщательно отмыли от вековых наслоений. Это была всего лишь одна из множества странностей, что творились в округе, и наверняка куда более безобидная, чем…
– О, господи… – выдохнул над ухом нотариус. Жозеф грязно выругался.
Дэвиду показалось, что у него что-то случилось со зрением. Только что он видел бегущую женщину – а теперь ее нет. Словно кто-то вырезал несколько кадров при монтаже киноленты. И лишь присмотревшись, заметил на месте, где только что видел бегущую неказистую фигурку, темное пятно. Вроде бы, влажное.
– Я понял… Они все погибли… – закрыв лицо ладонями, прошептал нотариус. – И мы все погибнем… Нужно бежать… Бежать отсюда…
И тощий человек с безумным взглядом бросился в переулок – туда, откуда пришла маленькая группа. Оставшиеся двое смотрели ему вслед. Они были слишком подавлены, чтобы останавливать беглеца.
– Все ясно, – мрачно сказал Жозеф. – Наших детей здесь нет.
– Думаешь, они погибли? – с усилием произнес Дэвид.
– Надеюсь, что они успели выбраться из автобуса, – с напускной рассудительностью проговорил Жозеф. – С ними должна быть классная дама – или как там у них зовут воспитательницу?
– Да, да, конечно! – пробормотал Дэвид. – Они выбрались и ушли безопасной дорогой. Думаю, они уже там, за оцеплением…
Они молча развернулись и поплелись назад, стараясь не встречаться взглядами. Все было плохо. Очень плохо.
Но худшее ждало впереди.

6

– Где мы? – оглядываясь, спросил Дэвид.
Он отлично знал Хармонт, но сейчас попросту не узнавал улиц. Точнее, улицы были знакомые – но словно были беспорядочно перемешаны, перетасованы, как в кубике Рубика. То ли это какая-то очередная аномалия, то ли просто сказывалась усталость.
– Ничего не пойму, – говорил Жозеф, глядя на компас. Он подсвечивал себе карманным фонариком. Оказывается, помимо армейского пистолета, он прихватил и фонарь, и компас, и подробную карту местности. Сказывалась подготовка армейских спецподразделений. – Север определенно там. Но, направляясь к северу, мы уже третий раз возвращаемся в одну и ту же точку. И с картой какая-то чертовщина…
– Смотри… – проговорил Дэвид, указывая вдоль переулка. – Что это?
Там, в паре кварталов от них, горел свет. Это был обыкновенный уличный фонарь, единственный из всех, что работал. Он чуть раскачивался и помаргивал. Словно заманивал в пятно света под собой.
– Пойдем, посмотрим! – моментально отреагировал Жозеф.
– Постой… – Дэвид замялся. – А вдруг это ловушка?
– Что? – Жозеф сухо рассмеялся. Но смех его вдруг оборвался. – А может, ты прав… – Он передернул затвор пистолета. – Тогда тем более надо идти. Хочу посмотреть в глаза тому, кто все это устроил!
– Я не пойду! – заявил Дэвид. – Неужели ты не понимаешь – здесь нельзя вот так, напролом?..
– Можешь оставаться! – Жозеф презрительно сплюнул и неторопливо направился на свет. – Только зря думаешь, что в одиночку безопаснее!
Дэвид постоял в нерешительности и поплелся следом. Жозеф прав: остаться в одиночестве было бы еще страшнее.
Они стояли под моргающим уличным фонарем. Дэвид в ожидании чего-то неотвратимого втянул голову в плечи. Ничего особенного не происходило.
– Вот видишь, – удовлетворенно сказал Жозеф. – Я же говорил, что ничего страшного здесь…
Его голос прервал низкий хрип. Из тьмы в сторону фонаря поползла дрожащая бесформенная тень. Глядя на эту тень, презревшую законы оптики, Дэвид ощутил разрастающийся в душе инфернальный ужас. Казалось, он близок к пределу, за которым человек совершенно теряет связь с реальностью и вообще перестает быть человеком, превращаясь в загнанное животное.
И тут же в пятно света ввалилась эта кошмарная фигура. Вид ее, как и ее намерения уже не вызывали сомнения – это было настоящее чудовище, сошедшее с гнилых небес, чтобы уничтожить их беззащитный город. Уродливую морду исказила гримаса ненависти, к людям потянулись конечности с чудовищными щупальцами на концах.
Жозеф мгновенно схватился за пистолет. Монстр зарычал – и в этих звуках Дэвиду на мгновение почудилось что-то знакомое. Но жуткий рык перекрыли торопливые хлопки выстрелов. Тварь задергалась и повалилась навзничь, замерев в трепещущем свете фонаря.
– Сдохни, тварь… – процедил Жозеф. В его нервном взгляде вновь проступила уверенность – уверенность победителя.
Дэвид молча наблюдал, как из-под трупа медленно выползает багровая лужа. Кровь. Самая обыкновенная. Только теперь, когда страх начал немного отступать, в голове сконцентрировались остатки здравого смысла.
– Посмотри… – проговорил Дэвид. – На нем же… человеческая одежда…
Жозеф не ответил. Он медленно склонился над телом. И легким толчком перевернул его на спину.
В изуродованном до неузнаваемости лице все же прослеживались знакомые черты. Но дело было даже не в этом. Из нагрудного кармана разодранного пиджака свисала дужка знакомых очков.
– Это же нотариус… – проговорил Дэвид. – Который с нами шел…
– Вижу… – глухо отозвался Жозеф. Тыльной стороной ладони, сжимавшей пистолет, вытер пот со лба. Жалобно посмотрел на спутника. – Что же они с ним сделали, а?
Бывший вояка упорно цеплялся за реального, персонифицированного противника. Наверное, так ему было легче.
– Смотри, – подойдя ближе, указал Дэвид. – Видишь? Вся его одежда в мелких дырочках. Как сито. И кровь сквозь них проступает. Будто его обсыпало чем-то колким и жгучим.
– И это «что-то» поразило лицо и руки, – кивнул Жозеф, жадно разглядывая труп. – Оттого его так и раздуло… Не думал, что можно так изуродовать человека. Но зачем он напал на нас?
– Он не нападал, – опустив взгляд, сказал Дэвид. – Я только сейчас понял: он кричал: «Помогите…»
Повисла пауза.
И вдруг Жозеф выронил пистолет, схватился ладонями за лицо, затрясся. Дэвид подумал было, что тот плачет. Но с изумлением различил смех. Смех пробивался сквозь пальцы, которыми Жозеф, казалось, хотел удержать его – и не мог. Дикий истерический хохот нарастал, спутник бессильно опустился на землю, трясясь и растирая по лицу слезы.
– Я… я так упорно искал чудовище и… и… надо же – нашел его! – захлебываясь в приступах смеха, поведал Жозеф. – Оказывается, чудовища – это мы, люди! Нам не нужно искать пришельцев, чтобы сдохнуть. Мы… Мы сами перебьем друг друга!
Он встал и, не оборачиваясь, поплелся в темноту. С его стороны продолжали доноситься всплески болезненного смеха. Дэвид беспокойно посмотрел ему вслед, перевел взгляд на брошенный в луже крови пистолет. И решил не подымать оружие.
Некоторое время он шел вслед за спутником. И вскоре убедился, что с бывшим коммандос что-то не в порядке. Жозеф продолжал тихо смеяться, бормотать что-то себе под нос и совершенно не реагировал на реплики товарища. Похоже, у того «поехала крыша» и ждать от него спасительного решения не приходилось.
Ночь казалась бесконечной – такой же нереально затянувшейся, как вчерашний день. Вокруг творилось неладное. За стеклами брошенных домов что-то зловеще мерцало, над головой раздавались странные звуки. Время от времени в отдалении проносился тоскливый душераздирающий вой.
– Нужно выбираться отсюда, – тихо сказал Дэвид. – Если не получается по карте, нужно довериться интуиции.
Жозеф его не слушал. Он стоял и, бессмысленно улыбаясь, рассматривал что-то прямо перед собой. Дэвид напряг зрение и увидел, как перед лицом спутника тихо колышется что-то бледное, напоминающее паутину.
– Осторожнее! – вскрикнул Дэвид. – Не трогай!
Жозеф лишь рассмеялся и, словно нарочно, ткнул в «паутину» пятерней. Паутина обвила его руку, и показалось, будто она моментально и целиком впиталась в кожу. Во всяком случае, от нее не осталось и следа. Впрочем, ничего страшного не произошло. Дэвид перевел дух.
– Пойдем, – сказал он, отворачиваясь и вглядываясь в темноту. – Кажется, я знаю, как надо идти. Не через кварталы надо, а по окраине и дальше по пустырю. Вон туда…
Рядом что-то грузно упало. Дэвид обернулся.
На булыжной мостовой неподвижно, ничком лежал Жозеф. На коже его лица и шеи медленно проступал тонкий красноватый узор, напоминавший паутину.
Дэвид остался один.

7

Трудно представить что-то более страшное, чем эта бесконечная ночь. Наверное, только мысль об Оливии, о том, что она жива и он ей нужен, не давала окончательно спятить.
Его вел инстинкт. Просто потому, что уставший рассудок, не выдержав, отключился. Наверное, это его и спасло. Человеческий разум, оперировавший привычными представлениями, неизменно вел к гибели. Почему бы, к примеру, не идти по освещенным луной буграм, где нет опасности переломать себе ноги? Инстинкт не пускал туда, как не пускал в низины, заставляя чуть ли не на четвереньках обходить каждую ямку. Дэвид не смог бы объяснить, что заставляло его замирать ни с того ни с сего при малейшем дуновении ветра. Если стремление держаться в стороне от подозрительных блуждающих огоньков было вполне объяснимо, то что опасного было в плоских темных подтеках, напоминающих застывший битум?
В какой-то момент он ощутил, что поймал какой-то незнакомый ритм. И даже начал получать противоестественное удовлетворение от того, как ловко он водит за нос вездесущую смерть. А смерть была совсем рядом – она дышала ему в затылок, проползала над головой, касалась щеки… Но он уже не думал о причинах всех этих напастей, просто принимал происходящее как данность.
Куда больше его насторожил неожиданно «включившийся» рассвет. И капитальная ограда из бетонных столбов, увитых «колючей проволокой». Это было странно: никакой «колючки» здесь отродясь не было.
«Когда они только успели?» – растерянно подумал Дэвид, наблюдая из зарослей жухлой травы за армейским джипом, что медленно катил с той стороны, настороженно шаря прожектором. Первым порывом было вскочить и радостно замахать руками. Но что-то остановило от такого спонтанного решения. И тут же джип взвизгнул тормозами, стремительно сдал задним ходом и разразился отрывистыми пулеметными очередями. Били куда-то в эту сторону, поверх «колючки». «Что за черт?» – мелькнуло в голове Дэвида. Он уже высмотрел небольшой разрыв в проволочном заграждении, но все не решался на последний рывок.
Свист пуль неприятно приближался. Доносился визг рикошетов. За кем-то военные охотились – целенаправленно и остервенело. От этого становилось не по себе: это нечто сейчас совсем по соседству. А потому, едва джип скрылся за поворотом, Дэвид бросился к разрыву. С треском порвав джинсы и оставив на «колючке» клочья куртки и собственной кожи, оказался, наконец, по другую сторону. От усталости его шатало, но он быстро пересек контрольную песчаную полосу и через редкий лесок вышел к старому шоссе.
Что-то было не так. Он протопал по дороге почти с километр, пока не понял: не было машин. Это еще можно было объяснить эвакуацией. Но понять, отчего всего за сутки растрескался и порос травой асфальт, было труднее.
Дома показались, когда утренние сумерки почти рассеялись. Дэвид остановился, недоуменно огляделся. Он не узнавал улицу. Нет, здесь не было следов паники, битых стекол, военной техники. Наоборот – все было чистенько, аккуратно. Но как-то не так.
Заметив какую-то женщину, появившуюся из-за угла старого дома, он направился к ней с простым намерением расспросить о последних новостях в связи с Посещением и спешной эвакуацией. Реакция женщины поразила: та взвизгнула, выронила сумку и убежала. Из бумажного пакета выкатилось под ноги одинокое яблоко.
– Да что такое? – глядя на темно-красный плод, недоуменно проговорил Дэвид. Поднял яблоко, вяло вытер о грязную рубашку, с хрустом откусил.
С чего это она убежала? Может, ее напугал его внешний вид? Провел рукой по подбородку. Усмехнулся. М-да, щетина, грязная рваная одежда… Он наверняка походил на бродягу…
Из последних сил он добрел до своего дома, поднялся на второй этаж, достал ключи. Досадливо крякнул. Вот это действительно странно: ключи не подходили. Кэт сменила замки? Зачем?
Позвонил в дверь. Никто не подошел. Позвонил снова. Тишина. Медленно спустился по лестнице, вышел во двор, закурил. К подъезду с рокотом подкатил мотоцикл. Навороченный какой-то – таких Дэвид никогда не видел. За рулем был затянутый в кожу парень, позади, обхватив его торс, сидела девушка. Девушка легко соскочила с седла, сняла шлем, тряхнув копной светлых волос. Чмокнула парня в щеку и направилась к подъезду. Парень не спешил уезжать: он недоверчиво наблюдал за Дэвидом. Девушка подошла к двери, замедлила шаг. Посмотрела на мужчину, остановилась. Лицо ее показалось знакомым.
– Простите, – стараясь говорить как можно вежливее, проговорил Дэвид. – Я мог видеть вас раньше? Ведь вы не из этого дома?
– Из этого, – настороженно произнесла девушка. – Я всю жизнь здесь живу.
– Интересно… – треснувшим голосом произнес он. – Тогда, может, вы знаете, где сейчас жильцы из пятой квартиры? Женщина и девочка семи лет. Что-то я с ними разминулся…
Девушка сделала шаг назад, изумленно уставилась на Дэвида.
– В пятой квартире нет никакой семилетней девочки, – сказала она. – Там живем мы с мамой…
У Дэвида потемнело в глазах. Он сам не заметил, как сжал в кулаке сигарету, и пришел в себя только от жгучей боли. Все это походило на какой-то бред. В голове будто заскрежетали, защелкали какие-то шестеренки, складывая отдельные безумные паззлы в единую, совершенно невероятную картину. Нужно было произнести это вслух, чтобы услышать в ответ спасительную насмешку.
– Оливия? – с трудом выдавил он.
– Д-да… – Девушка попятилась. – Откуда вы меня знаете?
– Эй, мужик, – с угрозой выкрикнул со своего мотоцикла парень. – А ну, отвали от нее!
Дэвид не обратил на него внимания. Он вгляделся в лицо девушки и с трудом нашел в себе силы, чтобы произнести:
– Мне кажется… Я твой отец.
После таких слов можно было ожидать какой угодно реакции. Недоверие, издевка, угрозы. Но только не эта смертельная бледность, полные ужаса глаза и крик:
– Что?!. Как?! Зачем ты… Уходи! Уходи назад! Прочь! И никогда… Слышишь?! Не смей возвращаться!
Парень был уже рядом, и в руке у него мелькнул обрезок водопроводной трубы. Он заслонил собой эту чужую, немыслимо повзрослевшую Оливию и хмуро оглядел оторопевшего Дэвида.
– Сейчас я его… – Парень многозначительно покачал в ладони увесистый кусок железа. – Череп проломлю – сразу утихнет.
– Не смей, – всхлипнула Оливия. – Он не виноват… Он не виноват, что воскрес и ничего не помнит.
– Кто воскрес? – онемевшими губами произнес Дэвид.
– Поехали ко мне, – увлекая за собой девушку, сказал парень. – Сейчас полицию вызовем, они знают, что с… такими делать…
Оливия в ответ только всхлипнула.
– Какая к черту полиция? – проговорил Дэвид. – Какими это «такими»? Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?
Его не слушали. Словно он был каким-то неодушевленным предметом. Просто сели на мотоцикл и с ревом унеслись куда-то. Оливия уткнулась в затянутую кожей спину и старалась не смотреть в его сторону.
Дэвид машинально закурил. Посмотрел на сигарету, отбросил в сторону.
Нужно было выпить. Срочно.

8

Он знал все ближайшие питейные заведения. Но сейчас не находил ни одного, словно за последние сутки в городе объявили сухой закон. Он плелся по улицам, одновременно знакомым и совершенно чужим. Даже очертания автомобилей были незнакомые. Казалось, он просто бредит наяву. Наконец, повезло: он наткнулся на бар, который, по счастью, был открыт уже с утра. Только место старой доброй вывески заняла поражающая своей нелепостью надпись:

«БОРЖЧ»

– Чертовщина какая-то… – прохрипел Дэвид, втягивая голову в плечи и заваливаясь в прохладную глубину. Взгромоздился на высокий стул, нетерпеливо постучал по стойке:
– Скотч! Двойной! И сразу повторить!
Опьянение пришло быстро. Стало немного легче. Дэвид огляделся. Раньше в любом здешнем баре он заметил бы хотя бы одно знакомое лицо. Сейчас его сплошь окружали чужаки.
– Проблемы? – поинтересовался плотный бармен с одутловатым лицом. Взгляд у него был настороженный. Видимо, и бармену он не приглянулся. Это становилось славной традицией.
– А? Нет… Никаких проблем, приятель. – Дэвид усмехнулся. Получилось фальшиво. – Есть у вас чего перекусить? С голоду подыхаю.
– Только сосиски и яичница.
– Пойдет!
Бармен развернулся к окошку за спиной и отдал распоряжения.
Тут до Дэвида стало медленно доходить.
Во-первых, Оливия. Пусть это какое-то нелепое совпадение, ошибка. Просто похожий дом, девушка с довольно распространенным именем. Но незнакомые люди, их нелепая одежда… Только теперь он заметил, что люди одеты несколько странновато. Прически необычные, очки… И, видимо, для них столь же странным выглядит его собственный «прикид».
Взгляд обшарил пространство за стойкой и уткнулся в перекидной календарь с пышногрудой блондинкой. Дэвид опустил глаза и медленно осушил стакан. Снова впился взглядом в календарь.
Вот теперь самое время падать в обморок.
Бармен небрежно поставил перед ним тарелку с горячими сосисками и яичницей.
– Скажи, приятель, – тихо произнес Дэвид. – Календарь – он за этот год?
– Что? – не понял бармен. Оглянулся. – А-а… Нет, за прошлый. Менять не стали – парням девочка нравится, она же из нашего города…
Дэвид молча кивнул. И застыл над тарелкой. Еда просто не лезла в горло. Он не видел, как бармен тихо переговаривается с каким-то крепким на вид рыжеволосым парнем за стойкой по соседству. До него долетали лишь обрывки фраз: «Нет, что ты… Какой же это мертвяк? Что ж я, мертвяков не видел? Вот я говорю – не надо институтских, и полицию не надо». Наверное, он так бы и сидел еще долго, если бы его не ткнули в плечо со словами:
– Здорово, друг! Как жизнь?
Дэвид молча посмотрел на нового соседа. Это был тот самый парень, с которым общался бармен. Сам бармен, протирая стакан, наблюдал за ними со стороны.
– Ну? – сипло спросил Дэвид. – Чего тебе надо?
– Нет, приятель, – покачал головой парень. – Это не мне, это тебе надо.
– Почему? – тупо спросил Дэвид.
– Они, – парень кивнул в сторону уставившихся на них посетителей, – считают, что ты – мертвяк.
– Как это – мертвяк?
– Очень просто: вылез из могилы, что на старом кладбище, аккурат посреди Зоны, и причапал в родные места. Такое тут сплошь и рядом. А раз так, то тебя полагается сдать полиции. Те оглушат тебя электрошокером и отволокут в Институт. А там, сам понимаешь, народ любопытный, их хлебом не корми, дай только заглянуть тебе под черепушку да на кусочки покромсать.
– Что за бред… – Дэвида передернуло. Он глянул в стакан, перевел взгляд на бармена. Парень сделал тому знак, и в стакан выплеснулось еще на два пальца скотча. Налили и словоохотливому незнакомцу.
– Вот и я считаю, что для мертвяка ты слишком рассудительный, – сказал парень, вращая стакан с темной жидкостью. – Да и не закладывают мертвяки за воротник, как ты, только вид делают.
– Ну, и кто же я тогда, по-твоему? – криво усмехнулся Дэвид.
– А вот сейчас и узнаем. Ты ведь из Зоны сюда приперся. Я угадал?
– Откуда?
– Ну, оттуда, из-за «колючки».
– Ну, да.
– Значит, я прав, – парень подмигнул ему. Он вообще держался нагловато и явно чувствовал себя в этом заведении, как дома.
– В чем именно прав? – поинтересовался Дэвид.
– Для начала давай познакомимся. Ты же, вроде как, местный?
– Да уже не уверен. А зовут Дэвид. Дэвид Паркман. Преподаю в колледже. Физика, математика, ну и так далее…
– А я Рэд. Рэд Шухарт, вроде как безработный. – Парень ткнул своим стаканом в стакан Дэвида. – Ну, за знакомство?

9

– Десять лет… – проговорил Дэвид. Тщательно, раздельно проговорил, словно это могло хоть что-то объяснить. – А для меня прошли всего сутки. Как такое возможно?
– Зона, – Рэд пожал плечами. – Там все возможно. И ты не первый такой. Я сам иногда ухожу в Зону на пару часов. Возвращаюсь – говорят, трое суток прошло. Но десять лет – это, конечно, сильно.
Этот Рэд – цепкий малый. Кого хочешь разговорит. Поначалу, похоже, проверял его. Непонятно только зачем. Странное это заведение, и народ тут странный. Все разговоры вокруг этого поганого места, про которое больше всего хотелось забыть.
– Как вы ее называете? Зона? – вяло спросил Дэвид. – А почему?
– А как же еще ее называть? – Рэд пожал плечами. – Зона и есть Зона. Огорожена, от мира отрезана, и псы ее стерегут злобные. Кормилица наша распроклятая.
– Я никак в толк не возьму – вы что же, сами туда ходите? Добровольно?
– А куда деваться? Хабар нужен? Нужен. Здесь нечего делать, в этом городишке, если хабар налево не толкать. Вот и вертимся, как грешники на сковородке…
– Я вот одного не пойму, – устало сказал Дэвид. – Если то, чем вы занимаетесь, противозаконно, как же ты все это рассказываешь мне, первому встречному?
– Э, нет! – Рэд покачал головой, сделался серьезным. – Ты – не первый встречный и не стукач – стукачей я за километр чую. Я как заприметил здесь тебя – сразу понял: ты тот, кто мне нужен!
– Но зачем?
– Так сразу не объяснишь. – Парень замялся, отвел взгляд. – В Зону в одиночку ходить не с руки. Потому каждый хорошего напарника ищет, а такого днем с фонарем не отыщешь, одни жлобы да козлы, каждый под себя гребет, а соседа гробит. А тебя, по всему видать, Зона любит. Это ведь дар – особенный, редкий. Это понимать надо…
– Какой еще, к черту, дар…
– Ты просто сам еще этого не понял. Знаешь, как обычно бывает? Придет новичок в Зону – а за ним глаз да глаз, чтобы не вляпался. Только не поможет это, коли он Зоне не приглянулся – в самый неожиданный момент возьмет да и гробанется на ровном месте. Вот и толку от такого помощничка? Одни нервы. А ты, шутка ли, был там в самый день Посещения, да еще проторчал в Зоне десять лет и живой вылез! Знаешь, какая это удача? Я больше никого не знаю, кому бы так свезло, – парень понизил голос, усмехнулся криво. – Вот я считаю – ты прирожденный сталкер!
– Кто?
– Кто-кто! Тот, кто умеет тягать угли из адского пекла и сбывать их по сходной цене, оптом и в розницу. – Парень рассмеялся, хлопнул Дэвида по плечу. – Короче, держись меня – не пропадешь! Соберешься обратно в Зону – дай только знать…
– Я? Обратно?! – Дэвид посмотрел на собеседника, как на психа. – Ну уж нет! Я там такого насмотрелся, что спасибо. Никакими деньгами этого не измерить…
– Ну смотри сам, – легко согласился парень. – Только, сдается, ты сам скоро придешь ко мне.
– С чего ты взял?
– Зона… – многозначительно произнес Рэд Шухарт. – Она так просто не отпускает.

10

Вторая попытка вернуться домой оказалась еще мучительнее первой. Новый знакомый помог ему привести себя в более-менее приличный вид, в соответствии с нынешними представлениями об этом. Так что можно было не опасаться, что снова примут за ожившего мертвеца. Сам он все еще отказывался верить в рассказы о возвращении мертвых, как и во все, что окружало далекое теперь Посещение.
От Рэда он с изумлением узнал, что проблемой Посещения занимается целый международный институт, что в пресловутую Зону легально попасть почти невозможно, что туда, куда еще неделю назад он ежедневно ездил на своей старенькой малолитражке, теперь отправляются экспедициями, напоминающими высадку на Луну. Все это просто не укладывалось в голове.
Но сейчас все это не имело никакого значения. Он возвращался домой.
Поднявшись на свой этаж, застыл в нерешительности перед дверью. Как должен вести себя человек, пропавший без вести и вернувшийся домой через десять лет? Дэвид не знал, а потому просто вдавил дверной звонок.
Ему открыла Кэт. Видимо, повзрослевшая Оливия уже предупредила мать, и истерик не было. Как не было и особо теплого приема, на который, как считал Дэвид, он вправе был рассчитывать.
Кэт не сильно постарела. Морщинок, конечно, прибавилось, но выглядела она вполне свежей. Только не особо радостной. Войти она его тоже не пригласила. Это особенно поразило Дэвида. Вместо этого Кэт вышла на лестничную площадку и прикрыла за собой дверь.
– Господи… – прошептала она. – Ты живой…
– Живой, как видишь, – сдержанно произнес Дэвид. – Однако странно ты встречаешь меня. И Оливия…
– Ты не понимаешь… – с тоской произнесла Кэт. – Прошло столько лет…
– Я уже в курсе, – усмехнулся Дэвид.
– …мы думали, ты погиб…
– Я тоже так думал. Но все же надеялся на лучшее. И, как вижу, не ошибся… Так я могу войти?
– Многое изменилось, Дэвид, – пронзительно глядя ему в глаза, сказала Кэт.
– Что-то я никак не пойму…
– Я замужем, Дэвид.
Он ощутил, как над его головой снова, как тогда, в эпицентре, лопнуло небо. Это уже слишком… Это слишком…
Она еще что-то говорила. Про то, каким чудесным образом спаслась Оливия, как ее, рискуя жизнью, из самого пекла вынес на руках храбрый лейтенант полиции. Про то, как она, убитая горем по нему, Дэвиду, не зная, как жить дальше, вышла замуж за этого самого лейтенанта. Потому что дочери нужен отец, а ей – опора. Что новый муж заменил Оливии отца, что нельзя травмировать хрупкую психику девочки, да и вообще она не хочет, чтобы новый муж знал о его, Дэвида, возвращении, потому что…
Он уже не слышал почему. Эта жизнь была для него в прошлом. Она внезапно закончилась десять лет назад.
Вчера.
Он просто развернулся и, не понимая, что там кричит ему вслед эта женщина, стал медленно спускаться по лестнице. Кажется, она обвиняла его в чем-то. Вроде как, прячась в распроклятой Зоне, он умудрился испортить ей жизнь…
Дэвид бесцельно брел по городу, не зная, куда деть себя, чуждого этому новому миру. Наверное, нужно было убиваться, рвать на себе волосы, захлебываться в слезах и соплях. Но что-то перегорело в душе, будто какой-то спасительный предохранитель. Идти было некуда, и он снова направился в бар. Вошел, огляделся. Рыжий Шухарт, словно нарочно, поджидал его за боковым столиком. Дэвид приблизился и рухнул на жесткий стул.
– Ты хотел, чтобы я пошел с тобой в Зону, – тихо сказал Дэвид. – Я готов. Хоть сейчас.
– Спешка тут ни к чему, – покачал головой Рэд. – Ты, конечно, везунчик, но до настоящего сталкера тебе, как до Луны на раздобанном трамвайчике. Ты, главное, меня во всем слушайся – и весь хабар будет наш…
Теперь говорил парень, и его простые слова были понятны, а цели – ясны и определенны. Горечь и пустота отступали перед решением конкретных практических задач: подготовить снаряжение, добраться до периметра, запутать следы, обойти патрули, пробраться через ограждение, миновать ловушки, набрать хабара, вернуться, избежав гнева Зоны и шальной пули…
Дэвид вдруг ощутил, что он действительно нужен. Не семье, превратившейся в далекий мираж, а вполне конкретному человеку. Еще подумал: может, он и вправду обладает каким-то даром? И если он поможет кому-то выжить, избежать опасностей, то его жизнь не так уж и пуста.
И еще с удивлением обнаружил в себе новое, необъяснимое чувство.
Ему действительно хотелось вернуться туда. Вырваться за пределы серой обыденности и ощутить дыхание бездны. Вновь испытать это ни с чем не сравнимое чувство – хождения по смертельной грани.
– Я говорил, что ты вернешься, – наблюдая за ним, тихо сказал сталкер. – Если ты приглянулся Зоне, она тебя не отпустит. Никогда.

Издательство «Астрель-СПб» готовит к изданию новый роман Владислава Выставного. 
Место действия: Новосибирск. Зона Посещения. 
Время действия: наши дни. 
Авторское название романа – «Пророк Зоны». 
Встречайте! 

Денис Бурмистров
Там, за холмами…
Фрагмент романа 

Ранним утром, чуть забрезжил рассвет, зарядил дождь. Спящий под открытым небом Громов успел изрядно промокнуть, прежде чем проснулся и в полумраке перебрался в шалаш. Тут, в сырой темноте, он проспал еще несколько часов, пока, наконец, окончательно не продрог. Мучимый болями во всем теле, он выполз наружу, встал на ноги и попытался сделать небольшую зарядку, чтобы согреться и разогнать кислоту в мышцах. Состояние было разбитое, настроение мрачное. Вдобавок ко всему неприятно ныло в висках.
Сходил за водой, чуть не упав на мокрой траве. Дождь почти закончился, редкие капли стучали по листьям. Намокшие брюки неприятно облепляли ноги, влажная брезентовая куртка, казалось, вытягивала тепло из тела.
Проснулся Илья. Он чувствовал себя неважно, его подташнивало и знобило. Громов предложил ему позавтракать, но Ткачев лишь попил воды и вновь уснул, тяжело дыша ртом.
Руслан спрятался от дождя под елкой, чтобы не мешать Илье. Наскоро перекусил крохами оставшихся продуктов. Скудная еда не заглушила голод, а лишь разожгла аппетит. Однако Громов уже по опыту знал, что главное – переждать: голод притупится сам собой. По крайней мере на время.
Перед уходом сходил в лес за сухим хворостом. Долго пытался повалить сухую березу, раскачивая ее из стороны в сторону. Штык-нож оказался плохой заменой топору, необходимо было что-то предпринять по этому поводу.
В голове всплыл вечерний разговор. Мысли вернулись к несчастному сыну Ткачевых, к интернату, к людям, которых Зона изменила настолько, что они перестали походить на людей. Причем не только в фигуральном смысле.
И только тогда обратил внимание на левую руку, которая по-прежнему болела, но на общем фоне ломящего тела это было не очень заметно. Сыпь почти прошла, расползлась крупными красными пятнами, как от крапивы. Кожа вокруг ногтей приобрела синеватый оттенок, но в остальном все работало, пальцы сгибались нормально. Самое главное, это не распространилось выше локтя. Значит, скорее всего, не заражение.
Хотелось бы надеяться, что не заражение.
Выгрузив охапку хвороста и поломанные ветки березы под навес у шалаша, Громов сказал спящему Илье: «Увидимся» и тронулся в путь. Сегодня предстоял еще один долгий тяжелый день.
Он пообещал Илье сходить к месту крушения «калоши» группы Сидоренко. Обещал и, если сможет, сдержит слово. Однако южный лес, через который пролегал кратчайший путь к месту падения гравиплатформы, все еще оставался проблемой. Одного воспоминания о панической атаке, о безумном беге между деревьями и человеческом трупе в канаве хватило для поиска альтернативных маршрутов. И Руслан думал, что нашел такой.
До Маяка дорогу из вешек проложить пока не успели, проверенный путь обрывался в нескольких километрах от поселка. Если получится добраться до крайних вешек, то по ним можно будет дойти до места крушения. А там уж и до Искитима, если силы останутся. Поиск пути, возможно, займет не один день, если вообще из затеи что-то получится. Но в прилет спасателей Громов верил еще меньше, хотя и планировал посещать каждый день площадку возле коровника. Сейчас он как раз направлялся туда – дождь, должно быть, смыл его послание, необходимо было его обновить.
Из головы не выходили странный ООНовский вертолет и попытка запереть его в бункере с ловушками. Уж нет ли между ними связи?
Руслан остановился. По ковру из хвои в нескольких метрах впереди что-то скользило, извиваясь и скручиваясь. Громов присмотрелся и понял, что это сами иголочки приподнимались и опадали, будто над ними водили невидимым магнитом. Вчера здесь ничего подобного не было, хотя, возможно, пилот проходил чуть в стороне.
Пришлось отступить и идти в обход.
Перебравшись через крупный ствол поваленного дерева, пилот аккуратно спустился в пологий дол. Здесь мягкая трава льнула к земле, охватывая черные пеньки старой вырубки. Тянулись вверх молодые деревца с нежными полупрозрачными листочками. Ближе к краю леса торчал горб валуна, словно созданный для того, чтобы на нем сидели и размышляли о вечном.
А возле него, в паре шагов, лежал вверх порванными траками исследовательский робот.
У Руслана замерло сердце, когда он разглядел под опавшей листвой знакомые очертания, ярко-красную раскраску, уже успевшую местами выгореть и побледнеть, стеклянный глаз камеры. Громов огляделся, пытаясь понять, как машина, весом почти в полтора центнера, очутилась в лесу, да еще и вмятая в землю. Не обнаружив ничего подозрительного, он приблизился к роботу, готовый в любой момент отскочить назад и убежать.
Исследовательские роботы представляли собой модификацию роботов-саперов, мобильных платформ на гусеничном ходу с лапами-манипуляторами, анализаторами и двумя-тремя видеокамерами, через которые операторы из безопасного места управляли машиной. Судя по виду, найденный робот был первого или второго поколения, устаревшая модель. Мощные, но тяжелые шасси, трехколенный манипулятор вместо гибкой гофры, ламповый прожектор вместо диодных фонарей – сейчас так уже не делают. Здоровый, неуклюжий. Должно быть, для его транспортировки выделяли целый борт. Сейчас роботов делают из пластика, он легче и дешевле. Машинки получаются шустрые и компактные, с хорошим запасом хода и маневренности. А этот, железяка, уже анахронизм, как тяжелый рыцарь в век скоростных болидов.
Руслан взялся за ребристый трак, стряхнул комья земли. Попытался перевернуть робота, поставить на гусеницы. Но лишь дергался всем телом, ослабевшими пальцами цепляясь за железные углы. Робот вздрагивал, глядя на попытки человека слепым оком камеры, но и только.
Громов решил не тратить силы, и без того уже начинало темнеть в глазах. Он попятился и опустился на камень, так услужливо лежащий тут же.
– Да, крепко ты застрял, братец, – посочувствовал роботу пилот. – Ты уж извини, но мне одному тебя не перевернуть.
Руслан повел плечами, разминая спину, перевел взгляд на виднеющиеся за деревьями крыши поселка.
– Это тебя, должно быть, оттуда занесло? – предположил он. – Надо бы и мне быть осторожнее, а то иной раз ношусь как сайгак по сопкам.
Помолчал, сказал тише:
– Устал я, железяка. Отдохнуть бы…
Покосился на глаз камеры, который словно следил за ним. Быть может, батарея не полностью села? Быть может, камера еще способна транслировать изображение? Глупо, конечно, но…
Руслан встал с камня, подошел к роботу и постучал по стеклу объектива. Помахал рукой, наблюдая за диафрагмой. Скептически помотал головой.
– Да почему нет? – хлопнул он себя по колену, выпрямился, встал в поле зрения камеры. Откашлялся и сказал:
– Я пилот спасательного вертолета института внеземных культур Громов Руслан, бортовой номер 12–14, позывной «Спасатель-два». Мы потерпели аварию, вертолет разбился. Погиб второй пилот Рязанцев Олег. Выжили только я и Ткачев Илья, сотрудник института. Если вы слышите нас – мы находимся примерно в десяти километрах на юго-западе от поселка Маяк. Ткачев тяжело ранен. Если слышите нас, то примите меры к спасению… Иначе мы погибнем.
Замолчал, думая, что еще добавить. Махнул рукой, горько сплюнул и побрел вниз, к поселку.
Уже проверенным путем обошел Маяк по краю, пошел по объездной дороге на север, к коровнику. Мокрый асфальт шлепал под ботинками, в мелких лужах отражалось низкое серое небо. Сегодня поселок казался обычным, не мигал и не переливался. Это было хорошим знаком. Как бы ни хотелось, но вновь придется идти туда в поисках еды и припасов. А также, если повезет, еще каких-нибудь инопланетных штуковин, способных помочь раненому Ткачеву. Но это потом, на обратном пути. Сейчас нужно дойти до коровников, а оттуда на запад, искать проложенный вешками путь.
Уже на подходе к повороту у крайнего дома поселка пилот заметил что-то блестящее на обочине дороги. Что-то маленькое, цилиндрическое, отливающее желтым.
Подойдя ближе, Громов узнал в предмете куцую пистолетную гильзу. Рядом, в траве, лежала еще одна. Потом Руслан заметил еще и третью гильзу, скатившуюся в трещину в асфальте.
Пилот двумя пальцами поднял гильзу, принюхался.
Запах сгоревшего пороха и горячего оружейного масла был еще свеж. Да и не мог он не заметить эти гильзы вчера. Кто и в кого тут мог стрелять? Сталкеры? Судя по рассказам, они не очень жаловали оружие. Говорили, что Зона могла «не понять», мол, к ней с душой, а не с наганом нужно. Впрочем, этот тезис не отменял довольно кровавые распри между группировками, занимающиеся добычей и сбытом вынесенного из-за периметра лута. Также стоит принимать во внимание, что гильза от пистолетного патрона, а не от любимых бандитами и мародерами охотничьих обрезов. Что само по себе наводит на мысль о военных. И тут вновь всплывает образ вертолета «голубых касок». Иных военных здесь быть не могло.
Громов отбросил гильзу, опасливо осмотрелся. Не хватало еще ко всему прочему, чтобы пули свистели над головой.
Добравшись до коровника, поднял кирпич и попытался подновить послание на бетоне. Камень скреб по мокрой поверхности, оставляя лишь разводы и царапины. В итоге Руслан бросил неблагодарное занятие, решив вернуться позже, когда подсохнет.
Усевшись под козырьком курилки, попил воды. Немного передохнул, разминая пальцами напряженные икры. Голос внутри просил посидеть чуть дольше, пойти поискать еды в поселке и закинуть хоть что-нибудь в голодный до судорог желудок.
– Ничего, – пришлось уговаривать самого себя Громову. – За холмик сходим, да за лесок прогуляемся. Главное – вешки найти, а там можно будет и еду поискать.
Почти за шиворот поднял себя со скамьи, пошагал на запад, в сторону торчащей над лесом антенны. Шел долго, старательно огибая узел связи. С той стороны ветер приносил неприятный кислый запах, не было желания узнавать, откуда он взялся.
Немного поплутав в окрестностях мелкого озерца с заросшими берегами, вышел на затерянную в траве узкоколейку. Грязно-коричневые рельсы убегали как раз в нужную Громову сторону, по ним он и решил идти дальше. Благо по черным спинам шпал шагать было проще, чем по полной кочек и ямок земле.
Скрылся за деревьями поселок. Лес по левую руку стал гуще, он наступал молодыми тополями на некогда совхозные поля. С правой стороны некоторое время блестела гладь озерца, потом ее скрыли высокие кусты, подступающие все ближе и ближе к железной дороге. Вот они уже и совсем рядом, касаются рельсов ветками.
И все же с узкоколейки пришлось уйти. Руслан думал о своем, когда впереди что-то сверкнуло и по рельсам пополз едкий дым, противно шипя и бросаясь искрами. Пилот отпрыгнул в сторону, ломая стебли травы. Ботинки захлюпали по сырой земле, с чавканьем влипая в грязь протекторами. Дальше шел по жирной жиже, с каждым шагом противостоя не желающей отпускать почве. Наконец устав, Громов медленно сместился к лесу, вышел на сухой дерн и пошагал по кромке.
Через несколько метров вновь пришлось менять маршрут – пилоту не понравилась трава, растущая впереди. Она выглядела как длинные колючки и росла пучками по три-четыре стебля. Руслан свернул в сторону, то и дело бросая взгляды на странный участок земли. Тот не проявлял агрессии, не дымился и не внушал ужас. Просто необычные растения, растущие в подлеске.
Нога стукнулась обо что-то твердое. Громов чуть не упал, чертыхнулся, хватаясь за дерево. Из земли что-то торчало, небольшое, размером с кулак. Руслан присел, приподнял рваный лист лопуха. Протянул руку и поднял тяжелую находку.
Это был цельнометаллический кубик, похожий на чугунный. Шероховатая поверхность, округлые края. Тяжелый и холодный.
Руслан прислушался к своим ощущениям. Задумчиво пожал плечами. Инопланетная вещь или нет, никакого эффекта он не почувствовал. Ладно, разберемся в лагере.
Положил находку в самодельный поясной карман, сделанный из рукава рваной куртки Ткачева. Поправил, чтобы не упирался в бок. Поднялся и продолжил путь.
Преодолев очередной завал из сухих стволов и веток, Руслан вышел к малиннику. В нос ударил кружащий голову аромат, набухшие плоды пригибали ветви к земле. На сей раз Руслан не стал воротить нос. Понимая, что этот Рубикон уже пройден, бояться надо не только Зоны, но и банальных голода и жажды, пилот с удовольствием набросился на еду. Обливаясь соком, который стекал по губам, по щетине, капал на одежду, он горстями запихивал мохнатые ягоды в рот. Глотал почти не прожевывая, лишь гулко сглатывая и причмокивая.
С другой стороны малинника раздался хруст веток, и из спутанного бурелома поднялось громадное лохматое существо. Пилот застыл со сладкой ягодной кашицей во рту, перестал дышать от неожиданности.
Существо было почти под два метра, без шеи, с громадной косматой головой и спутанной колтунами черно-бурой шерстью. На него невозможно было смотреть прямо, взгляд то и дело уходил в сторону, будто отказываясь разглядывать чудовище. Громов успел заметить лишь темные внимательные глаза, блестящие из-под покрывающей морду (или лицо) шерсти, кривой зев пасти с рядом острых зубов, прилипшие к шкуре еловые иголки и сухую кору.
Пока существо смотрело, Громов не мог пошевелиться. Стоял и чувствовал, как капает изо рта слюна. В голову даже не пришло схватиться за нож – от чудовища исходила такая мощь, что сама мысль о подобном казалась смехотворной.
Существо сделало шаг назад, бесшумно и плавно. Потом еще один. Его взгляд буравил лицо Руслана, словно старался проникнуть в голову. А потом Громов понял, что больше не видит силуэт стоящего на фоне деревьев чудовища. Холодея от страха, он позволил себе моргнуть и закрыть рот. Потом скосил глаза и обвел взглядом местность.
Существо исчезло, будто и не было его вовсе.
Руслан сипло выдохнул и схватился за голову, привалившись спиной к дереву. Торопливо дожевал, воровато схватил еще несколько ягод с куста, попятился. И почти бегом поспешил прочь, ежесекундно оглядываясь через плечо. Лишь отдалившись достаточно, как ему показалось, от малинника, остановился, вслушиваясь в лес.
Это был шатун, Руслан почти не сомневался в этом. Как только мысли перестали скакать блохами на раскаленной сковороде, это название всплыло из глубин памяти и повисло на языке.
– Шатун, – прошептал Громов, поражаясь, насколько страшным кажется это слово в пустом неприветливом лесу.
Он никогда не видел подобное существо прежде. Все его познания строились на слухах, пойманных в тяжелом воздухе кабаков и курилок. Говорили, что шатуны – это видоизмененные медведи, невесть как выжившие в Зоне. Но когда пилот упомянул об этом в среде ученых, те подняли его на смех. «Жизнь в Зоне невозможна! – говорили они сквозь снисходительную улыбку. – Если бы выжили медведи, то должны были выжить и другие живые организмы, насекомые. Но этого ведь не произошло?»
Да, ученые не очень верили в сталкерский фольклор. Они не могли верить тому, чего никогда не видели. Но сталкеры осипшими от дешевой водки голосами рассказывали про ужасы Зоны, про встречи с неведомым. И про шатуна.
Поговаривали, что встретить шатуна – к неприятности, а убить – к большой беде. Рассказывали небылицы о чудесном спасении с помощью этого странного создания, о глупцах, дерзнувших охотиться на единственных жителей территории Посещения.
Были и такие, кто считал шатунов одичавшими пришельцами. И их версия была ничуть не хуже версии о медведях.
У Руслана не было чувства, что он встретился с легендой. Все его желания сводились к облегчению, что остался жив, и к желанию больше никогда не встречаться с этим существом. Кстати, а не оно ли следило за ним тогда, у луга? И не оно ли приходило в лагерь ночью?
– Надо будет хоть ограду сделать, – рассудил Громов, размышляя, какая ограда сможет остановить такое чудовище.
Размышляя, он вышел на просеку, в конце которой среди деревьев забрезжило небо.

* * *

Оранжевые трехметровые шесты с люминесцентной верхушкой начинались сразу за заболоченным лугом и по широкой дуге уходили за холм. Вешки располагались с пятиметровым шагом друг от друга, всего Руслан насчитал девять шестов. Хорошо бы свериться с картой, понять, как именно могла бы идти проложенная дорога. Но это так, для себя. Хорошо, что вообще нашел, а главное, что дошел без особенных приключений.
Единственное, что настораживало, так это странный глянцевый блеск на поверхности луга. Там же и лежащий на боку трактор, будто завернутый в полиэтилен. Или мерещится?
Руслан попил воды, еще раз представил, как пойдет вниз. Ничего сложного он не видел: спуститься с холма, пройти мимо почти упавшего телеграфного столба с обрывками проводов, мимо заросшей силосной ямы и дальше по лугу до самых вешек. Плохо, что среди травы блестела вода, значит, идти будет тяжело и мокро, ну да ерунда.
Громов потряс гудящими ногами, размял поясницу. И боком начал спускаться вниз, поглядывая по сторонам. В руке сжимал нож, понимая его бесполезность, но ощущая себя с ним увереннее.
Первую ловушку он обнаружил случайно, поскользнувшись и чуть не упав. В сторону его вытянутой ноги потянулась трава, в пятке нестерпимо защекотало. Пилот рванул землю под себя, отползая прочь. Поджал ноги, испуганно ругаясь.
Вот же, зараза, и не видно ее, не выдает себя ничем. Обычное место на склоне холма. Это плохо, это значит, что можно переть прямо в ловушку, ни о чем не подозревая.
«Черт! – подумал потрясенно Руслан. – Это от скольких же таких вот непримечательных смертей меня судьба уберегла?»
Засосало под ложечкой, по спине пробежал холодок. Опять появилось желание сесть и не шевелиться.
– Смысл сидеть на жопе ровно? – гневным тоном задал сам себе вопрос Руслан. – Бог не выдаст, свинья не съест!
Звук собственного голоса немного успокоил, придал уверенности. Пилот глубоко вздохнул и продолжил путь вниз, сосредоточенно прислушиваясь к своим ощущениям и тревогам.
Второй неприятный сюрприз поджидал его уже внизу, притаившись в дождевой канаве у дороги. Зеленые, похожие на капусту бубоны росли по всему дну канавы, раскинув в стороны тоненькие усы-жгутики. Некоторые не больше кулака, но попадались размером с футбольный мяч. Помимо канавы, Руслан заметил редкие шары «капусты» и в отдалении, у столба и возле луга.
Чем могут быть опасны эти штуковины, Руслан не знал, но он был не в том положении, чтобы экспериментировать.
А вешки – вон они, рукой подать.
Громов прошелся вдоль канавы, держась от нее на разумном отдалении. Наконец нашел место, где можно перепрыгнуть ров, не опасаясь оказаться возле одного из странных бубонов. По ту сторону, жалко, трава высокая, не видно, что в ней. Ну да эта проблема перед Русланом возникала постоянно – идти в неизвестность и молиться на удачу. Страшно, а идти все равно нужно.
Руслан отступил немного назад, выбирая место для разбега. Прокашлялся, унимая дрожь. И в два больших прыжка преодолел расстояние до канавы, что есть мочи оттолкнулся, не глядя вниз. Перелетел канаву, с хрустом вломился в траву и врезался руками в землю, резко останавливаясь.
Лишь после этого открыл зажмуренные глаза. Прислушался.
Ничего страшного не произошло. Никто его не схватил, никто не бросился по пятам. Хороший знак.
Дальше идти оказалось немного проще. Добрался до телеграфного столба – просмоленного бревна с поперечинами на верхушке и рядами керамических «стаканов». Столб, словно покосившаяся виселица, чернел на фоне серого неба, обрывок провода вяло качался на ветру. Громов обошел столб стороной, уж очень неприятно тот выглядел.
Небо над лугом как-то странно искрилось, еле заметно, будто бы падали праздничные блески. Да еще и этот глянец – теперь Руслан четко видел, что лужицы воды, трава и одинокие кустики явственно серебрятся, местами на них словно белый налет.
Под ногами что-то издало мягкий «пуф», и пилота окутало зеленое облако. Прежде чем в лицо словно вцепился миллион клещей, Руслан успел разглядеть раскрывшуюся «капусту», которую проморгал, разглядывая луг.
Лицо и руки покрыли мелкие частицы, похожие на зеленый пепел. Они адски кусались, кололи и жалили, все вместе и одновременно. Руслан заорал, отмахиваясь и хватаясь за лицо. Сделал рывок в сторону, подпрыгивая от боли. Сквозь проступившие слезы и красную пелену смог различить только силуэты, мельтешащее небо и землю.
Нога врезалась во что-то мясистое, упругое. И вновь этот звук сдувшегося шарика, по штанине словно горохом сыпануло.
Громов рванул в сторону, задерживая дыхание и скрежеща зубами от боли. Врезался плечом в столб, опрокинулся и рухнул в траву. Почти с наслаждением сунул лицо в прохладную влажную землю, погрузив туда же и пальцы.
Боль понемногу отступила, исчезнув совсем. Лицо и тыльные стороны ладоней казались горячими и пульсировали, но это было даже приятно после пережитого. Руслан поднял голову, стирая с лица грязь. Проморгался, отплевываясь. Перевернулся и сел, осматривая руки. Повреждений и укусов не нашел, лишь кожа покраснела.
– Твою мать, – выругался Громов, устало тряся головой. – За что мне все это?
Тяжело поднялся, держась рукой за столб. Там, где он вляпался в «капусту», трава была вытоптана, выкорчеваны комья земли. Рядом обнаружились еще два «кочана» – повезло, что не налетел на них.
С крайними предосторожностями Руслан дошел до ближайшего куста, несколькими ударами ножа отсек длинный прут, очистил его от листьев. И, как слепой с тростью, пошел дальше, постукивая прутом перед собой.
В какой-то момент он оглянулся. Оказалось, что прошел от силы несколько десятков метров. Зато вымотался похлеще, чем за всю дорогу сюда. Теперь можно себе представить, как себя чувствуют саперы на минном поле.
Вот и силосная яма, но ее Громов обошел стороной. В глубине сжатой бетонными плитами стен что-то булькало и плескалось, Руслан даже не стал смотреть что именно. Зона как-то враз разучила быть любопытным.
На дерево «капуста» не реагировала. Это пилот понял, когда его чуть не окатило новой порцией зеленой дряни, хотя только что он там же ударял о землю палкой. Руслан в последний момент успел отскочить и прикрыть лицо рукавом. Ветер отнес распадающееся на глазах облако в сторону.
У луга «кочанов» почти не оказалось, Громов позволил себе расслабленно вздохнуть и сделать пару глотков воды. Отбросил бестолковый прут и вновь посмотрел на вешки, на небо, на глянец.
Картинка не выглядела естественно. Картинка напрягала и настораживала. Картинка откровенно выпячивала странности, нагло предлагая их на зуб. И оранжевые шесты, длинные росчерки на фоне серо-зеленого задника. Они рядом, до них не более двухсот метров.
Руслан поправил одежду, расправил плечи и пошел вперед, грудью на глянец.
Под ногами шуршала трава, жестче, чем обычно. По щекам лизнул холодный ветер, неожиданно резкий для июльской погоды. Изо рта вырвался клуб пара.
Руслан остановился. Выдохнул еще раз.
– Вот так дела, – покачал он головой, понимая, что за глянец на земле.
Первый лед появился через пять шагов, ботинок с хрустом проломил тонкую прозрачную корку на луже. Еще через пару шагов пришлось кутаться, спасая голое тело от крепчающего холода.
Шаг за шагом Руслан словно погружался в стылую воду, ощущая, как снизу вверх холодная хватка выдавливает тепло. Вот ухватила за мочки уши, нос, пришлось их растирать побелевшими ладонями. Под ногами ломались зеленые травинки. Должно быть, они замерзли еще пятьдесят лет назад, когда грянуло Посещение.
Двигаться вперед становилось все труднее и труднее. Ногти покрылись изморозью, ноги еле передвигались, а пальцы ног больше не слушались.
– Вот-вот… Должно закончиться, – прошептал синими губами Громов, становясь на колени.
На глазах стала образовываться ледяная корка. Сквозь нее казалось, что вешки смазались в широкие оранжевые полосы. Трава больше не ломалась, она вонзалась ледяными иглами в ладони и ноги, протыкала одежду.
Когда дыхание стало судорожным, а замерзшая глотка превратилась в хрустальный горн, пилот не выдержал и развернулся назад. Старался сделать это быстро, но получилось еле-еле. Силы стремительно покидали его, впитывались в ледяную траву и каменную землю. Кожа ладоней прилипала к камням, оставляя кровавые пятна. Только теперь Громов понял, в какую ловушку загнал сам себя: мало дойти в одну сторону, нужно еще и вернуться.
Голова раскалывалась, лицо застыло оскаленной маской. Руслан рвал жилы что было сил, но руки и ноги двигались очень медленно, а сознание уже тонуло в сонной смерти. Он уже даже не на карачках передвигался, он полз по-пластунски.
Но пока глаза закатывались, а мысли превращались в один пронзительный крик, тело работало как заведенное, вынося человека из холодной ловушки. Вот уже можно дышать. Вот по лицу поползли талые ручейки с волос, с бороды закапала капель. А вот и мягкая трава, совсем чуть-чуть подмороженная.
Руслан сделал последний рывок вперед, подтянул к груди онемевшие ноги и застыл, трясясь всем телом под безмолвными небесами Зоны.

* * *

Две тоненькие, прочные пластинки висели друг от друга на расстоянии спички, но ни сдавить, ни разъединить их никак не удавалось. Громов бросил пластинки под ноги, и те забились в дробном стуке, издавая надсадное гудение. Потом зазвучал сухой щелчок, и пластинки вновь замерли на месте, отливающие синевой на похожей на пластик поверхности. Словно кончился завод, как у механической игрушки.
Руслан отвернулся и с тоской посмотрел на виднеющиеся за деревьями вешки по ту сторону замерзшего луга. Так и не получилось у него пробиться к дороге. Пытался обойти полосу холода стороной, но чуть не попал в притаившийся в тени широкого дуба гравиконцентрат, который изогнул мощное дерево дугой. Пытался обойти с другой стороны, сквозь лес, но пришлось повернуть назад – с каждым шагом голову будто сдавливало раскаленным обручем до зубовного скрежета и цветных пятен перед глазами. Вконец обессилив, пилот сдался, напоследок со всей злобой метнув камень в морозный барьер.
Камень пролетел по высокой дуге и упал вдалеке, тут же покрывшись льдом. Громов, наблюдающий за его полетом, лишь горестно вздохнул. Кинул еще один камень для подтверждения увиденного.
На высоте нескольких метров над землей линии холода не было. Видимо, именно так ученые проходили этот участок на «калоше» – попросту поднимались над ловушкой. Увы, Громов летать не умел и не мог перемахнуть невидимую преграду. Вроде бы возникла дурацкая идея про огромные ходули, но Руслан сразу представил, как замерзают деревянные «ноги», как ломаются, как он летит вниз, в объятия абсолютного холода.
Еще один путь наружу оказался закрыт. И вот теперь, уставший, с болящим телом и отмороженными в пик июльской жары руками, пилот сидел на пеньке перед найденным артефактом и пытался побороть приступ черной депрессии.
Все предложения в голове заканчивались фразой: «А смысл?» Все желания сопровождались стоном: «Нет сил». Да еще и эти пластины жужжат…
Громов пнул штуковину, и та отлетела в сторону, возмущенно гудя. Пилот вытащил почти пустую флягу, потряс ее и сделал маленький глоток, смочил губы.
Солнце повисло в первой вечерней четверти, пора было двигаться в лагерь. А там Илья. Будет смотреть, спрашивать. Или просто молчать и смотреть отстраненно. Ему нужно будет что-то сказать. Отмолчаться не выйдет, обязательно придется что-то говорить. А что ни говори, все не весело. До вешек не добрался, «калошу» не нашел. До Полины не пробился, где бы она ни была. А если не поспешит, то еще и не успеет найти хоть какой-нибудь еды. И ведь ни в чем не виноват, а все одно ощущение, словно облажался.
Руслан невесело хмыкнул. Чего уж себе лгать – не хотелось ему возвращаться в это сырое место с болотом, мертвым вертолетом и полуживым другом. Плохо так говорить, нельзя так думать. И уж точно нельзя поддаваться таким настроениям.
– Вперед, пилот. – Руслан с трудом поднялся, доковылял до затихшего артефакта, подхватил его и засунул в сумку. На плохо гнущихся ногах потопал на юго-восток, пытаясь определить более точное направление.
Спустя пару километров он разошелся, пошел быстрее. И в целом чувствовал себя более-менее приемлемо, если не обращать внимания на уже вошедшую в привычку тянущую боль в желудке, на непроизвольное подергивание левой руки и редкие, но болезненные покалывания в висках.
Когда над деревьями появился край антенны, Громов твердо решил сегодня в поселок не ходить, а собрать ягод и принести их Ткачеву. Он планировал сварить ягоды в банке из-под тушенки, сделать что-то вроде несладкого компота и поить им Илью. Все одно тому жесткая пища давалась с трудом, а горячее будет в самый раз. Что ж до самого пилота, то Руслан был готов поголодать еще ночь, а завтра днем пойти в поселок и попытаться найти консервы или, быть может, сохранившиеся крупы.
Вышел к узкоколейке. Ветер немного разогнал серую дождливую хмарь, и в прорехах показалось синее вечернее небо. Ботинки сбивали с клевера лохматые бутоны, постукивали в сумке инопланетные находки.
Громов обошел разросшийся куст, свернул вслед за рельсами. И замер, удивленно охнув.
Их было трое, все – в потертом камуфляже, столь любимом сталкерами, с крупными туристическими рюкзаками. Сидели прямо на земле, в руках банки самоподогревающегося армейского рациона и складные ложки. На земле, между ними, вдоль тускло блестящей рельсы, рядком лежали артефакты.
– Опа! – протянул один из них, медленно отставляя банку в сторону. – Привет.
– Привет, – автоматически ответил Руслан. Потом его словно осенило, он шагнул вперед, широко улыбаясь. – Мужики! Я так рад вас видеть!
– А мы-то как рады, – ответил ему один их тройки, переглядываясь со своими товарищами. Но Руслан не замечал этих взглядов и напряженных поз, он не сводил глаз с дымящихся пайков, хотя и очень старался смотреть на лица.
– Да ты садись. В ногах правды нет, – предложил выглядящий постарше остальных сталкер, указывая рядом с собой. Вытащил из рюкзака пластиковую банку с серой надписью «Гречневая каша с мясом», протянул пилоту.
Громов не стал ломаться. Нужно рассказать им, попросить помочь. Заодно и покушать, еда беседе не помеха.
Пальцы нащупали кнопку на дне банки, с хрустом проломили тонкую защитную мембрану. Сейчас химические реагенты между стенками нагреют содержимое, и можно будет вскрывать.
От предвкушения у Громова буквально затопило слюною рот. В желудке застонало настолько громко, что услышали даже сидящие вокруг.
– Ты как сюда попал? – спросил «старший» сталкер, наклоняясь к Руслану. Его товарищ вяло жевал свою еду, не сводя глаз с Руслана, а третий искатель внеземного хлама поднялся и что-то перекладывал в рюкзаке.
– Мужики, мы с другом в аварию попали. – Громов сглотнул, не имея больше сил ждать, вскрыл банку. – Мы из… О!
Вырвавшийся ароматный пар почти лишил его сознания, до того он казался божественно вкусным и желанным. «Старый» сунул ему в руки свою ложку, предварительно вытерев ее пучком травы.
Понимая, что не сможет ничего сказать, пока не съест хотя бы пару ложек, Руслан зачерпнул рассыпчатую кашу с волокнами мяса и отправил ложку в рот.
Господи, кажется, он никогда не ел ничего вкуснее! Пусть каша обжигает язык и нёбо, пусть слезы хлынули из глаз, пусть бросило в жар! Сейчас ничего не имеет значения, кроме еды.
Громов даже зажмурился от удовольствия, тщательно пережевывая. Хотелось запихать все содержимое банки в рот, попросить еще и повторить. Но нельзя переедать, как бы ни хотелось, нельзя! Желудок ослаблен, вывернет все назад.
Сталкеры терпеливо ждали, даже перестали разговаривать. Двое, которые сидели перед пилотом, внимательно наблюдали за Громовым, третий постоянно перемещался по стоянке.
Наконец Руслан смог перебороть жадность, стал жевать размереннее, не наполнял ложку полностью.
– Мы попали в аварию, – повторил он, обводя людей взглядом. – Мы из института, разбились на вертолете.
– Ужас какой, – сказал «старый». Правда, в его сочувствующем тоне Руслану послышались фальшивые нотки. Или нет?
– Вы можете помочь нам выбраться? – Громов посмотрел на проходящего мимо сталкера. – Другу очень плохо, повреждена спина. Ему нужна срочная медицинская помощь…
– А где твой друг? – спросил «старый», почесывая квадратную челюсть.
– В лагере, – махнул рукой на восток Руслан. – Он ходить не может.
– Ясно, – покачал головой сталкер. – То есть ты один?
– Да, один. – Громов поскреб ложкой дно банки, собирая остатки каши. – Мы уже несколько дней здесь…
И тут его взгляд упал на лежащие артефакты, которые от него как бы невзначай заставили рюкзаком. Предпоследним в ряду непонятных штуковин лежала довольно массивная конструкция, похожая на старинную керосиновую лампу с торчащими из середины во все стороны раструбами-воронками. В голове всплыл учебный фильм отдела безопасности, в котором данному артефакту уделялось особое внимание. А также выдержка из памятки по эвакуации «гражданских нелегальных собирателей» из Зоны, в которой четко предписывалось не брать на борт определенные внеземные объекты.
Возле ржавой рельсы лежал объект 19-А, в простонародье «смерть-лампа». А рядом с ней, отсвечивая керамическими боками, несколько туго завинченных продолговатых контейнеров для сбора особо опасных активных форм. В таких можно было переносить даже «ведьмин студень», который шутя проходил сквозь остальные материалы.
Все, что можно переносить в таких контейнерах, а также «смерть-лампа» категорически, под страхом длительного уголовного срока, запрещены к выносу из Зоны. Даже сотрудники МИВК обязаны работать с ними под тщательным присмотром комиссии и лишь после скрупулезного согласования всех форм и видов ответственности.
На сотрудников института эти ребята похожи не были.
– Мужики. – Громов указал ложкой на артефакты. – Дело, конечно, ваше, но я бы не стал брать эти штуки с собой.
– Да мы и не берем, – ответил «старый». – Так просто, нашли и принесли сюда. Сейчас куда-нибудь подальше забросим.
– Угу, – промычал Руслан, дожевывая.
Голод отступил и больше не туманил голову жаждой насытить желудок. Теперь Громов смог более критически разглядеть новых знакомых, оценить их экипировку и лица.
Вся троица была неуловимо похожа друг на друга. Похожие прически, движения, взгляды. Не как у родственников, но как у людей, связанных друг с другом плотными рабочими отношениями. Это очень заметно у тех, для кого спайка коллектива жизненно необходима, – у летчиков, спасательных бригад и испытателей.
А также у некоторых военизированных подразделений, вынужденных полагаться на верное плечо товарища.
Форма больно новая, но это ни о чем не говорит. Рюкзаки не типичные для сталкеров, но тоже ничего из ряда вон выходящего. Нет мелких сумок и мешочков, которые вечно таскают с собой сталкеры. Однако почему бы и нет?
Но вот что действительно бросалось в глаза, так это лица – настороженные, напряженные. То и дело друг на друга смотрят, словно переговариваются безмолвно. И предчувствие нехорошее какое-то, словно вот-вот что-то случится. А тут еще и вертолет вспомнился, и запертая дверь в бункер, и гильзы на дороге…
– Мы тебе поможем, – заверил Громова второй сидящий сталкер и хищно улыбнулся.
Громов отложил пустую банку, натянуто ответил улыбкой. Один из сталкеров как раз скрылся из поля зрения, заходя за спину. Пилот нагнулся, делая вид, что рвет траву, чтобы вытереть ложку.
– А что, мужики, зачем вам в Зоне оружие? – между делом спросил он.
И заметил, как рука «старого» непроизвольно дернулась к поясу.
Громов рванулся вниз и в сторону. Возле самых глаз блеснула сталь, и лицо пронзила резкая боль от полоснувшего ножа. Если бы Руслан промедлил, ему бы перерезали глотку.
Пилот вломился в кусты, не разбирая дороги понесся вперед, смахивая заливающую правый глаз кровь. Позади раздались отрывистые вскрики и ругань. Потом что-то сухо и еле слышно защелкало, на пилота полетели куски коры и срубленные ветки.
– Черт! – Руслан завихлял зайцем, отпрыгнул в сторону и скатился в неглубокий овражек.
В него стреляли и, судя по звукам, из тихого и скорострельного. Пистолет-пулемет с глушителем? Скорострельный пистолет? Да какая, к черту, разница? Бежать! Надо бежать!
Он слышал шум погони и яростные вопли. Преследователи пытались зайти с двух сторон, время от времени стреляя. Несколько пуль прошли в пугающей близости, с неприятным свистом пронзая воздух возле головы. Руслан лишь ошалело бросался из стороны в сторону, отбивая руками несущиеся в лицо ветки.
Деревья неожиданно кончились, и Громов чуть не вылетел на полянку с голой проплешиной посередине. Тут не росла трава, земля казалась утоптанной и утрамбованной. Заподлицо с уровнем земли виднелись гладкие спины камней и тонкие птичьи косточки.
Руслан резко затормозил, схватившись руками за дерево. С сиплым возгласом изменил траекторию движения, огибая полянку.
Позади раздался победный крик – один из сталкеров заметил беглеца. И тут же крик перерос в душераздирающий рев боли.
Громов, убегающий прочь от полянки, бросил взгляд через плечо. Успел увидеть, как вытянутую в его сторону руку с короткоствольным автоматом резко притягивает к земле, впрессовывая и раздавливая.
«Минус один», – злорадно подумал Руслан.
Он вновь поменял направление движения, чуть сбавил скорость, опасаясь тоже влететь в ловушку. Потом и вовсе остановился, прислушиваясь.
Преследователи отстали. По крайней мере, он больше не слышал шума проламывающихся сквозь лес людей и стрельбы.
– Уроды, – выдохнул Громов, разглядывая окровавленные руки.
Рана оказалась не опасной, но нож рассек бровь и чиркнул по щеке. Кровь неторопливой, но настырной струйкой заливала глаз, засыхала липкой коркой на щеке и шее. Пилот пучками травы утерся, с шипением ощупал края саднящего пореза. Встрепенулся, когда показалось, что где-то щелкнула сломавшаяся ветка. Оглядываясь и озираясь, поспешил на ватных ногах прочь, попутно пытаясь понять, куда именно его занесло. Вскоре в поле зрения вновь попала торчащая над деревьями антенна, и пилот взял ориентир на лагерь.
На привал Громов остановился возле перевернутого робота. Чем-то эта полянка понравилась ему, каким-то спокойствием и ощущением безопасности. Чувство это было ложным, но, за неимением другого, приходилось довольствоваться иллюзиями.
И вот теперь, сидя на камне и оттирая влажной тряпкой с лица запекшуюся кровь, Руслан полноценно отдыхал душой и телом. В желудке сыто лежала каша, ноги гудели, но уже меньше, чем пару дней назад. Он все еще жив и способен бороться. Что может быть сейчас более важным?
– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, – пробормотал Громов, смотря исподлобья на тусклый глаз робота. – Никакие они не сталкеры…
Конечно, не сталкеры. Выправка военная, оружие армейское, даже рожи и те казенные. Вопрос в другом – насколько легально они здесь? И, судя по их реакции и методам работы, ответ казался более чем очевидным.
Руслан допил последние капли теплой воды, размазал последние капли по губам. Вроде бы, если губы влажные, то жажда не так заметна.
– Я так думаю, – рассудил вслух Руслан, обращаясь к роботу как к собеседнику, – что они не романтики ради прилетели сюда. И это не просто любители быстрого заработка, собирающие внеземные объекты вдоль периметра. Эти уж точно знали, куда и зачем летят. Верно?
Робот ничего не ответил.
– Верно, – утвердительно кивнул Громов. – Специально за «лампой» лезли. И еще контейнеры эти… Что в них? Уж точно не ягоды-грибы. И оружие для бесшумной стрельбы, таким простых «голубых касок» не снаряжают.
Пилот поставил руки на камень за спиной и откинулся, выгнув ноющую поясницу.
– Кому-то вдруг понадобились эти смертоносные игрушки, – прошептал он, рассматривая чернеющие на фоне неба кроны деревьев. – Тому, кто не побоялся сюда пригнать целый вертолет. А почему ООНовский? Да кто ж за ними следит тут, в Зоне? А вот по ту сторону периметра выбор вполне очевиден.
Вообще казалось странным, что военные разных стран довольно боязливо относились к объектам из мест Посещений. По крайней мере, Громов не слышал о том, чтобы где-то в открытую исследовались заведомо опасные для людей артефакты. Конечно, глупо было бы не предполагать, что это не так. Наивно было бы верить, что никто не задумывался о боевом потенциале той же «смерть-лампы», способной выкосить излучением целый квартал. А если сделать бомбы с тем же «ведьминым студнем»? Страшно подумать, чем это может обернуться для человечества!
Именно поэтому примерно в конце семидесятых, после того как информацию о раскиданных по миру Зонах невозможно стало удерживать в рамках закрытых институтов и воинских кордонов, а пытливые умы уже придумывали, как бы использовать найденные инопланетные диковинки в своих целях, в Женеве подписали конвенцию, запрещающую разработку оружия на основе инопланетных технологий.
Однако когда кого-то удерживали эти конвенции, особенно если внеземные объекты находятся на собственной территории? Кто мог себе позволить сидеть смирно, когда сосед, возможно, уже мастерит копье? И если в европейских странах контроль над соблюдением соглашения был более-менее ощутимым, то кто мог поручиться за сохранность артефактов в африканской сельве?
Только вот Громов не был уверен, что встреченные им – военные сотрудники российских спецслужб. Они вряд ли стали бы использовать вертолеты миротворческих сил. Им проще заставить выполнять всю грязную работу сталкеров. Тогда кто? Длинные руки Запада? Мировое правительство? Богатый заказчик с личной армией наемников?
– Какая, к чертям, мне разница? – Пилот подмигнул роботу. – Мне бы день простоять да ночь продержаться. Кстати, про ночь… Пора идти.
Он поднялся, шутливо откланялся роботу и пошагал к лагерю, стараясь успеть до стремительно наступающей темноты.

Издательство «Астрель-СПб» готовит к изданию новый роман Дениса Бурмистрова. 
Место действия: Новосибирск. Зона Посещения. 
Время действия: наши дни. 
Авторское название романа – «Там, за холмами». 
Встречайте! 

Александр Золотько
И пусть никто…

В «Метрополе», конечно, лучше. Два ресторана, четыре бара, обслуживание в номерах. Шесть звезд – не шутка. И стоит все это удовольствие немало, но пустых номеров не бывает. На несколько лет все расписано.
Нет, мне предлагали все удовольствие за счет заведения, но для этого пришлось бы кланяться всякой сволочи из руководства. Даже не кланяться, а подтверждать, что расписание «Путешествия к счастью» самое что ни на есть правильное, что на составление индивидуального маршрута нужно не меньше трех суток, плюс два дня на акклиматизацию да поэтапное привыкание, постепенное увеличение дозы от одного часа до суточного погружения с ночевкой…
И за все это нужно платить-платить-платить…
И ведь платят, и никто не обижается, многие считают, что так и должно быть…
Приблудный ученый, делегат какой-то там конференции, мне в «Тошниловке» рассказывал, что исследования на самом деле подтвердили, что именно такое вот расписание, как в «Метрополе», и дает наиболее полный и долговременный эффект. Только кто этой науке верит?
Я – не верю.
Меня назвали чокнутым, когда я послал Мосла с его красивым предложением лечь под «Метрополь». Спасибо, мы уж сами. И клиента найдем, и обслужим в лучшем виде, и сводим, и выведем. На хрена нам наука, если у нас есть чутье и инстинкт?
Нунан, на что уж дошлая сволочь, на науке и порядке помешан, а только и он, когда в «Тошниловку» приходит, – ставит выпивку и уважительно смотрит снизу вверх. И только потом пытается нагрузить и подставить. Но на него не обижаются – платит он честно. И клиенты от него нормальные, без понтов и недоразумений.
Так вот этот Нунан как-то сказал, что у меня, как у животного, чутье на правильные места. Не нужно мне ни анализов, ни кардиограмм всяких, только беру я с собой клиента, даже не познакомившись толком, и веду. Сам ведь не знаю, как пойду в этот раз, тут он прав, а только в результате получается то, что нужно клиенту. И на всю жизнь.
Кстати, поэтому Мосол из «Метрополя» и есть полный идиот и кретин. Уж должен был сообразить, что я в их программу «Эффект на год» ну никак не подхожу. Их коровы к ним каждый год доиться приезжают, а бараны с удовольствием стригутся. А у меня – раз, и все.
Правда, и платят мне за это хорошо. Так хорошо, что имею возможность клиентов выбирать. А иногда даже и бесплатно водить, под настроение. Хабар, конечно, в услугу не входит, я все-таки не «Метрополь» и даже не «Пришелец», но цены у меня поменьше будут, даже чем в центральном Доме торговли.
В общем, имею возможность сидеть в «Тошниловке» и смотреть, как туристов на «калошах» ввозят в Зону. Так себе удовольствие, между прочим, но наводит на веселый лад. Крики, охи и счастливый смех начинаются сразу после пересечения первой линии. Люди с готовностью начинают испытывать счастье, хотя до самой границы еще почти километр и хрен что до границы поймать получается.
Иллюзия, блин!
Вот так бы целый день сидел и смотрел, главное – ни с кем не разговаривать. Мне эти разговоры с клиентами вот тут сидят, по самое горло. Это как обязательная программа – поболтать, послушать, чего ради каждый из них сюда приперся, и поведать, что до них было и как сработало.
А в свободное время я не разговариваю. Да только не объяснишь этого всякому. Раньше я и срывался, и даже в рыло нескольким насовал так, что капитан Херцог меня к себе вызывал и просил быть помягче, ведь люди не за этим приезжают, не за услугами лицевых хирургов. Хотя, да, конечно, согласился он с усмешечкой своей знаменитой, и хирургам тоже нужно немного от счастья. Хотя бы деньгами.
Посмеялся, но предупредил, что если я еще раз себе членовредительство позволю, то он, несмотря ни на что, меня прищучит. И ведь прищучит, с него станется. Он от своей работы получает удовольствие. Счастье, можно сказать.
Вот, принимая во внимание все это, я и не стал с ходу посылать паренька, подвалившего к моему столику без приглашения. Нет, стакан он выставил правильный, без одного пальца полный, все, как положено, видать, ему Жан-Люк рассказал, сутенер хренов. Сидел у стойки, зубы скалил, да на меня косяки через плечо кидал, а когда усек, что я на него смотрю, подмигнул, да еще левым глазом. По его, Жан-Люковому, мнению, клиента можно потрошить без наркоза. Бабки у него есть, как для «Метрополя», только времени нет.
Может, так оно и было, но у меня сегодня выходной. С одной стороны. С другой… От такого куска не отказываются. Нужно хотя бы поговорить и выяснить, не напорол ли чего хитрый канадец. Хотя Жан-Люк редко в таких делах ошибается. У него тоже инстинкт, но на свое.
В общем, как положено, паренек стакан поставил не мне под нос, а чуть в стороне, сам пристроился сбоку и вроде даже как на меня и не смотрит, свой «ведьмин студень» сосет через трубочку. Все правильно, все по понятиям.
Я стакан к себе подвинул, поднял да на свет посмотрел – и бармен, сволочь хитрая, тоже знал, что мне пойло принесут, пропорцию соблюл. Знает, что я неправильную выпивку могу и через весь зал бросить. Психованный я, значит. Слава у меня такая. И, между прочим, непросто такая слава мне далась. Проще было прослыть толковым сталкером, чем мужиком с непредсказуемым темпераментом.
Значит, из стакана я отхлебнул, и парень получил возможность начать разговор.
– Хорошая погода, – сказал этот идиот.
Нет, ну как тут можно работать? Хочешь о погоде да о видах на урожай поговорить – иди в агентство, там тебя и выслушают, и облапошат. Здесь…
Вот и паренек сообразил, что не с того начал, что-то такое у меня на лице увидел.
– Обзорная, по полной программе, в течение дня, – выпалил паренек и допил свой коктейль.
И назвал сумму.
Жан-Люк, конечно, сволочь, но клиента сечет жестко и безошибочно. Ведь знать не мог, сколько тот мне предложит. Не положено ему этого знать, а надлежит получить у меня из рук после возвращения мзду малую по моему желанию. И все равно – не ошибся.
С такими деньгами парень мог получить полный курс в том же «Метрополе». Недельный курс, между прочим.
– Прямо сейчас? – спросил я.
– Прямо сейчас, – кивнул паренек. – Нас двое…
– Плюс двадцать процентов.
Можно было бы, конечно, и не брать лишку, но имею полное право. И появилось у меня легкое сомнение. Легкое.
– Идет, – сказал паренек, заглянул в свой стакан и тяжело вздохнул.
Нервничает. Нет, большинство из тех, кто решился потратить такие деньги, имеют повод нервничать. Имеют полное право. Значит, пусть нервничает. Лишь бы не психовал.
Я медленно допил свою порцию, встал из-за стола и, ничего не объясняя, поднялся наверх, в номера. Если заказчик знал, как подойти ко мне, знает и то, что шмотки свои походные я держу здесь. А не знает – имеет возможность слегка подергаться.
Но этот дергаться не стал. Я вернулся, а он сидит, еще одну порцию заказал и половину вылакал. А рядом с ним сидит еще один, почти такой же, молодой, худощавый, в джинсах, кожаной куртке да высоких типа военных ботинках.
Словно униформа у них какая, у соискателей, и ладно, если бы им тут, в Хармонте, втюхали на толчке возле вокзала, так ведь издалека везут. Самый сталкерский прикид. Так они думают.
Шмотки здесь держать удобно, конечно. Не нужно домой бегать, время терять, только ведь и мороки это добавляет по самые некуда. Счастье-то, оно, конечно, есть, его не может не быть возле Зоны, только тутошний народец, что местный, что приезжий, очень хотели бы кусочек побольше откусить. Счастья, в смысле, этого самого.
И стоит только кому заметить, что я в рабочем из подсобки вышел, как тут же кто-то обязательно начнет суетиться. Ну, хоть прямо в смокинге и уходи, или ночью. И все равно кто-то попытается увязаться.
Вот только пять минут прошло, как я уходил, а вернулся – уже двое рюкзаки на коленях держат и пальчиками в предвкушении перебирают. Жан-Люк мимо меня вроде ненароком прошел, так, не торопясь, спросил, может, отшить нахлебников, да я сказал, что пусть. Всякому нужно немного счастья.
Канадец гыгыкнул с пониманием и отвалил. Очень тонкий психолог, зараза, иногда хочется вывезти его из города подальше от зоны и настучать в череп между гляделок. Но – сдерживаюсь, потому что при всем при том Жан-Люк существо порядочное. Насколько это вообще возможно в нашем мире.
Такие дела.
К столику с клиентами я даже и подходить не стал, взгляд паренька, тревожно-собачий, поймал, чуть головой кивнул – и к выходу. Они свое пойло по-быстрому опростали, да к выходу. Я прям умилился, что они с пустыми руками. Ведь понятно же, и говорится всем постоянно, что ни хрена вам в Зоне не понадобится. Не понадобится. Там даже есть не хочется. И пить.
Нет, если по полной программе, да суток на трое, да с ночевками – тогда, конечно. Но только и на пару часов путешествия соискатели норовят на себе тонну тащить. Типа – экспедиция, мать ее так.
А мои нынешние соискатели – молодцы. Как сидели – так и пошли. И я расслабился. И прозевал этого хмыря, из Комиссии по переселению.
А он, сволочь неупокоенная, бежит, ручкой так на ходу машет, и мне так хреново стало, хоть волком вой. И ведь ничего вроде человек плохого не предлагает, кроме хорошего. Денег предлагает, дом шикарный, жизнь веселую. И баб, понятное дело, как же без них, хотя они-то как раз к его пакету неслыханной щедрости прилагаются бесплатно.
И чего мы головой крутим да нос воротим? С ребятами после пятой порции мы иногда смеемся, друг друга подначиваем, что, мол, хватит, что давайте все вместе возьмем, да поедем…
Тут в чем фокус? Оказалось, что если кто из наших, из хармотцев, в другой город переезжает, то тут этому городу сразу и счастья приваливает. Преступность падает – раз. Экономический рост – два, самоубийства, наркомания и алкоголизм уходят почти к нулю – три. Ну как, скажите на милость, городу не раскошелиться и не пригласить к себе на постоянное жительство источник такого счастья? Уже лет пять, как в предвыборных программах всяких мэров и даже некоторых президентов так и значится – обеспечит каждый населенный пункт переселенцем. С большой буквы – Переселенцем. Или даже одними большими – ПЕРЕСЕЛЕНЦЕМ.
– Привет, – кричит Неупокоенный, радостно так кричит, но руку для рукопожатия не тянет, отучили. – Как дела? У меня тут есть предложение… Только для тебя. Ты себе даже и представить не можешь, какое предложение! Если бы я был из Хармонта, то все бросил бы…
– Так ты не из Хармонта, – говорю. – Не повезло тебе.
И поворачиваюсь к выходу.
– Ты только глянь – вот, – тычет Покойничек бумажку глянцевую, я даже и смотреть не стал, и так понятно – зеленое с голубым, море и пальмы. – Вот тут тебе построят любой дом, какой скажешь. Хочешь, в пять этажей, хочешь – в десять…
Да, это значит, у них шиза на новый виток пошла. Раньше только фотографии вилл показывали, а теперь, видать, психолог какой шишкоголовый новую замануху придумал.
– Я подумаю, – говорю.
Ну не в морду же ему прямо сейчас тыкать, да и нехорошо перед самой экскурсией на себя грех членовредительства принимать. Идти туда лучше чистым и трезвым. Хотя это как кому. Слизень, например, иначе как пьяный в дрезину в Зону не ходит. И что показательно – всегда с хабаром возвращается.
– Так ты подумай, – просит Неупокоенный и в глаза заглядывает. – Правильно подумай… Людям нужно, ты пойми… Не только ведь вам счастья хочется, но и остальным…
Это он правильно сказал. Счастья – всем и даром. Мне, кстати, за счастье и не платят. Мне платят за экскурсию и хабар. «Метрополю» – за обслуживание, кормежку, жилье и понты. А счастье – бесплатно, ага.
Я ручкой Мертвяку помахал и ушел, а он поплелся к своему столику.
Понятно, что таких, как я, в первую очередь охмуряют. Если хоть один из сталкеров согласится на переезд, то остальные задумаются, а простые обитатели города просто в очередь выстроятся, в обменный пункт счастья на благополучие и социальные гарантии. Это они так думают, ребята в Комиссии и прочие кандидаты в президенты.
Сам Мертвяк, похоже, уже стал понимать что к чему, результатов у него за полтора года – никаких, и пить стал больше. Полгода назад так прямо здесь и умер. Клинически. Его, понятное дело, откачали, но прежнее прозвище Липучка сменилось нынешним – Мертвяк Неупокоенный.
Ну и хрен с ним.
Я кивнул бармену и вышел.
И в который раз убедился, что соискатели народ чокнутый, все поголовно, между прочим, без исключений.
Мои красавцы не просто так приехали. Они на машине военной открыто приехали – это еще полбеды, все равно транспорт на контрольно-пропускном пункте остается. У них в машине горой всякие тюки лежали и сумки. Я как увидел – чуть не заплакал. Снова получается не прогулка, а эскортирование груженых верблюдов, глаза б мои их не видели.
Но я плакать и ругаться не стал. Молча сел на переднее место возле водителя и руку ладошкой кверху им предъявил. Паренек, тот, что первый ко мне подошел, вначале похлопал глазками недоуменно, потом сообразил, достал деньги и протянул мне.
Ну вот страшно мне хотелось к чему-нибудь придраться, чтобы послать обоих не просто так, а по причине. Просто так – нехорошо, удачу можно спугнуть. Если взял подряд – отказываться нехорошо. Ребята, опять-таки, не поймут.
Но Жан-Люк парней, видать, инструктировал строго и тщательно. И сумма была вся положенная, и купюрами сотенными, не новыми, но и не замусоленными. Да еще и не согнуты были денежки, а свернуты цилиндриком, чтобы, значит, не загнуться в дороге, а катиться свободно.
Нет, правильно говорят – канадец свое дело знает туго. Ну и ладно. Деньги я пересчитал два раза, потом опять в рулончик скатал и в карман куртки засунул.
– Давай, – говорю, – поехали.
– А меня зовут… – начал тот, что сидел на заднем сидении.
– А тебя зовут – Второй, – отвечаю.
– А почему Второй?
– А потому, что вот он – Первый. А я для вас – господин экскурсовод.
– А почему не сталкер? – спрашивает Второй.
В этой паре у них мозги, похоже, очень неравномерно распределены. Первый молча баранку крутит, даже дышит бесшумно, зато вот этот в друзья норовит залезть.
– Сталкер – это тот, кто из Зоны хабар выносит. Разные безмозглые предметы оттуда тащит. А экскурсовод – это тот, кто…
– Безмозглые предметы туда ведет, я понял, – засмеялся Второй. – А где мы будем в Зону въезжать?
– Вы? – спрашиваю самым неприятным голосом, каким только умею. – Въезжать?
– Мы с вами. – Радость от общения со мной у Второго потихоньку начала проходить. – Войдем?
– Пешком. Через контрольно-пропускной.
– И там нас будут обыскивать? – Голос совсем сел, мне даже показалось, что страх в нем прозвучал.
– Нет, только запишут, кто, куда и насколько. Чтобы количество вошедших было равно количеству вышедших. – Я даже оглянулся назад, чтобы в лицо ему посмотреть, оценить смену выражений.
– А что, бывает, что и не выходят?
– Бывает.
– Это как?
– Ну… Один от группы специально отстал, забрел на Волшебную Полянку, лег и задремал. Пока спохватились, пока группу послали, пока группа его нашла… А там время идет быстрее. Вот он всю свою оставшуюся жизнь счастливо и дожил. За восемь часов. Так с улыбкой домой в гробу и поехал.
Второй закурил, пососал сигаретку задумчиво, но молчать долго не смог.
– А я вот слышал про Плеши… Не врут? И вправду можно от счастья умереть?
– Не врут. Но тут ничего страшного. Одно плохо – там тело и остается, забрать его никак не получается. Пару раз попытались кошкой зацепить да вытащить, только счастье по веревке, как электрический разряд по цепи, и врезало обоим. Первый просто в кому впал с улыбкой на лице, а второй – взял и выключился. Сердце не выдержало. Так что, дорогой багаж, ты уж постарайся не умничать, по сторонам не бегать. Отлить захочешь – меня предупреди, я тебе место покажу.
– А я слышал, что запрещено там нужду справлять.
– Это ты про закон «Не сри на счастье», – уточнил я. – Забудь. Нет там дерьма, исчезает. Идешь туда, кучу навалишь, а обратно – уже и нет ничего. И вообще, когда снится дерьмо, то это к счастью. Но и тут бывает всякое, например, если на тебя там птичка капнет, то тут же это сокровище нужно смыть большим количеством воды. Иначе рискуешь подсесть на радость полета. И не на самолете, а, типа, в окно и без парашюта. Вот ничего другого тебе счастья не принесет, как только полет с ускорением свободного падения. Бывает так, что и психиатр не помогает, так человек всю жизнь под замком сидит да с кровати в лечебнице прыгает. Если успеют в нее его закрыть.
Все. Началось. Экскурсия, твою мать. Теперь я, пока ему всех историй про Зону не расскажу – не успокоюсь. Рефлекс такой, мать его так. Когда люди Мосла водят клиентов, у них это называется инструктажем. А у меня – словесный понос. И ничего не поделаешь.
Так мы пока до контрольно-пропускного доехали, я ему успел и про Бродягу рассказать, и о «ведьмином студне», о пухе и прочих забавных штуках поведать успел. Смотрю – Второй погрустнел, на желваках красное проступило, а вот Первый – каким был, таким и остался.
Как нервничал за столиком, так и дергается. Тихо, мужественно и почти незаметно. Лучше бы уж, как напарник, переживал и расспрашивал. Не люблю я молчунов. В Зоне не люблю. В обычное время и в обычном месте я лишнее слово и сам могу в глотку вбить бестолковому, но чтобы за счастьем идти вот так, как к дантисту, – напрягает меня это. Мысли разные и все больше неприятные появляются.
Так что я мысленно свое внимание и ожидание неприятностей разделил между соискателями как шестьдесят процентов и сорок.
На КПП было людно, сталкеры топтались в стороне, пока их клиенты записывались в амбарную книгу у дежурного. Сегодня пунктом командовал Голландец, потому очередь, которая и обычно шла не слишком живо, двигалась совсем уж медленно.
Я приказал Первому отогнать машину на стоянку, заплатить, потом взять свое носимое имущество и становиться в очередь. Стоять и меня не беспокоить.
Приказал, а сам подошел к парням, молча залез в карман к Дзыге, взял сигарету, отобрал бычок у Длинного и прикурил.
– Привет, Блондин, – сказал Дзыга. – А ты тут чего? У тебя же сегодня выходной.
– Был. Спасибо Жан-Люку, подбросил клиентов.
Ну, загудели сталкеры, тогда – конечно. Если Жан-Люк, тогда понятно. Жан-Люк туфту не гонит, клиент от него всегда жирный и смачный. И не всем. Из стоящих возле КПП только я да еще вот Дзыга иногда от канадца заказы получает.
– А вот ты скажи, Блондин, – в который раз завел старую шарманку Чупа. – Отчего это только тебе канадец заработок подгоняет?
– А не нужно экономить заварку, евреи, – отвечаю такой же старой шуткой известному жмоту. – Ты, небось, своему агенту отдаешь процента полтора, не больше…
– А ты?
Я сделал страшное лицо, поманил Чупу к себе и громким шепотом сообщил, что лично я подписал кровью договор с Жан-Люком, по которому отдаю ему девяносто процентов гонорара. И весь хабар.
– Ну да? – в очередной раз купился Чупа и почесал рукой в затылке. – А живешь на что?
Пока остальные ржали, меня в сторону отвел Стукарик и сообщил, что Мосол врал, будто скоро получит генеральную лицензию на все экскурсии в Зону и тогда сталкеры либо к нему на поклон пойдут, либо поедут по путевкам Агентства по переселению.
– Угу, – согласился я. – Зону забором колючим обнесет, пулеметы поставит… Ему придется сотню наших государственных законов переписать, да еще и десяток постановлений Организации Объединенных Наций.
– Думаешь, врет?
– А что тут думать?
Тут парни разом повернули головы, резко так, будто в женской раздевалке стенка обвалилась и нужно срочно сиськи рассмотреть, пока девки прикрыться не успели. Только это не стена, это мои клиенты пришли.
Ну, точно верблюды. У каждого за спиной рюкзак выше головы и еще сумка у каждого в руке – здоровенная такая, спортивная. Я когда по молодости в хоккей играл, у меня в такую вся амуниция входила, только клюшка снаружи торчала.
Все, конечно, развеселились. Кто про экспедицию на северный полюс, кто про переезд в Зону на постоянное жительство интересуется, только мне на все наплевать. На все. Хотят тащить – пусть тащат. Сломаются на втором километре – на здоровье, деньги уже у меня, возврат не предусмотрен, максимум, что им полагается, – вызов дежурной «калоши» за их собственный счет.
Так что парни поржали-поржали, да и вернулись к обсуждению перспектив зацепить какую-нибудь бабенку из туристов. И каждый уже присмотрел себе. Хотя, конечно, это не они себе присмотрели, а на них глаз положили. Группы, правда, у них у всех большие, идут на пару часов, первое погружение, так сказать, уединиться один черт не получится, но в номере после возвращения им наверняка начнут наперебой делать предложения поделиться своим счастьем с приезжей исключительно одинокой женщиной.
Они бы и дальше пускали слюну по этому сладкому, хоть и слегка поднадоевшему, поводу, как сверху, с вышки, грянул сирена. И не уйди-уйди общего внимания, не перезвон «прослушайте объявление», а вполне себе настоящий ревун.
У меня аж зубы зачесались, Чупа присел чуть на корточки, а Стукарик заматерился длинно и затейливо, как только он один и умеет.
Соискатели, мать их так, головами покрутили и стоят себе дальше. Понятное дело, им-то о таких штуках не говорят. И в газетах с журналами про такое не пишут. И что писать? Что один раз в полгода, плюс-минус месяц, из Зоны выходит Голем?
Во-первых, всего только один раз в полгода. Во-вторых, чаще всего в месте необитаемом, возле завода, например, или за Гремящими Ключами. И, в-третьих, ровно через час после пересечения границы Зоны голем этот расползается в ком мокрой глины, которая еще через час испаряется без вреда для окружающих. Но если голем за этот час успеет до кого-то из людей дотронуться, или просто ближе чем в метре пройти, то человека лучше всего добить. Пока он сам не покончил с собой от безысходности и разочарования.
Какой-то головастик по пьяному делу болтал в «Тошниловке», что типа как Зона счастья не дает. Что счастье – это отсутствие несчастья, не более того. И Зона не счастье дает, а несчастье из людей выкачивает и в «големов» прессует, когда много несчастий набирается. Они выходят за Зону, там распадаются, отдавая несчастья обратно. Такой вот круговорот.
Головастику морду сталкеры, ясное дело, начистили и в тот вечер нажрались уж особенно страстно, ведь каждый где-то в глубине души надеялся, что приносит людям пользу. Делает мир счастливее. Даже Мосол, наверняка, прячется иногда в сортире своем мраморном и плачет от умиления и восторга по поводу своего служения человечеству.
А тут такие, блин, гипотезы.
На следующей неделе зацепили господина старшего лаборанта из Института, напоили и стали выспрашивать, что там ученые по этому поводу думают. Лаборанта потом пришлось отвозить домой на такси в бесчувственном состоянии, но общую мысль в его рассуждениях уловили. Общие научные предположения сводились: «А хрен его знает!», что в принципе совпадало с мировоззрением сталкеров по вопросу «големов» и всей Зоны в целом. И, что самое главное, позволяло продолжать считать себя хорошим человеком.
В общем, с «големами» можно было жить. Только вот этот конкретный правил не знал. И вышел, скотина, прямо к КПП, да еще с утра, да еще и в рабочий день.
Хорошо еще, что его засекли на подходе к границе Зоны.
Из будочки КПП выбежал Голландец, придерживая каску, посмотрел в сторону «голема» и бросился опускать шлагбаум. Выглядело это глупо, хотя на самом деле горизонтальное препятствие «голем» обходить не умел, упирался грудью или животом и продолжал шагать на месте, мерзко хлюпая подошвами о землю и распространяя вокруг себя запах сгоревшей солярки.
Соискатели действия Голландца заметили, естественно, ни хрена не поняли и решили, что официальное лицо собирается закрыть по какой-то причине доступ к уже оплаченному счастью. А в договорах, между прочим, значилось, что форс-мажорные обстоятельства не являются причиной возврата денег.
– Послушайте, сержант! – провозгласила дородная дама в обтягивающих корму спортивных штанах и в ярко-оранжевой футболке на голое тело. – Если вы полагаете, что…
Сталкеры заржали в предвкушении.
Это дама полагала, что может чего-то взять голосом. Голландец, который был лейтенантом, жутко не любил тех, кто не научился разбираться в знаках различия, а соискателей счастья так просто ненавидел. Сам он умел получать свою порцию счастья из обычных мелочей типа выпить-подраться-потрахаться, остальное полагал дьявольским соблазном и по мере сил жизнь соискателям осложнял.
Так что сейчас дама могла неожиданно получить больше, чем было предусмотрено ее контрактом.
Но не получила. Не успела.
Хотя это, скажу я вам, еще с какой стороны смотреть.
Распугивая соискателей, к КПП подлетел «хаммер» американского контингента, морпехи вывалились наружу, растянулись цепочкой вдоль шлагбаума, свои ружья на «голема» наставили и ждут приказа. Их начальник Билли, кажется, что-то с начальством по рации обсуждает, «голема» рассматривает с неудовольствием и без одобрения.
Работка у контингента, что американского, что русского или китайского, не пыльная, деньги капают, счастье на халяву опять же. А тут – пожалуйста! Придется стрелять, а применение оружия в Зоне, да еще стрельба в сторону Зоны… А если пуля чего-нибудь повредит? В Золотой шар, например, угодит?
Никто того шара не видел, но всякий о нем слышал и знает, что именно он – сердце Зоны и средоточие всепланетного счастья. А тут пуля в него попадет – что будет? Закончится счастье, и начнется несчастье? И Зона вместо того, чтобы осчастливливать, станет убивать? Нет уж, спасибо. Дураков ставить такие эксперименты – нету.
Последний раз стреляли от границы в глубину года три назад, лейтенант был откуда-то из Африки, у них там вообще хреново и стрелять любят с детства. Так его выперли с хлебного места, когда оказалось, что мог он, оказывается, выбрать другую позицию, с направлением стрельбы в сторону жилого района.
У американца открутиться не вышло – тут тебе и КПП, и гражданские, и строения Института.
Билли рацию свою выключил аккуратно, потом несколько секунд негромко выражал свое неодобрение божьего промысла и решения начальства в таких выражениях, что даже Стукарик заслушался.
Солдаты, не дожидаясь приказа, свои ружья вскинули, а «голем», между прочим, ходит медленно, как по болоту, с чавканьем отрывая свои ноги от земли, раскачиваясь из стороны в сторону и хлюпая вечно распахнутой безгубой пастью, но при этом он и не останавливается. Так что, когда разговор бедняги Билли с начальством закончился, «голему» до границы оставалось уже метров пятьдесят. А от границы до шлагбаума – еще двадцать.
Билли, даром что военный, но мозгами пошевелил, что-то прикинул и подчиненным своим приказал. Те живенько так засуетились и стали на крышу КПП залазить.
– Это чтобы пули сверху вниз шли, – зачем-то пояснил окружающим Чупа. – Они, значит, вначале его с ног собьют, а потом…
И все-таки Билли идиот. И Голландец – тоже придурок, недалеко ушел. Должен был кто-то соискателей предупредить, что сейчас начнется грохот? Должен был. Но Билли понадеялся, наверное, на Голландца, тот на Билли, так что когда шесть автоматов одновременно стали стрелять, а гильзы – горячие гильзы посыпались соискателям на головы, вот тут и началось веселье.
Женщины – визжать и разбегаться, мужики – кто на землю падает, кто бежит к шлагбауму, чтобы, значит, глянуть, что за сыр-бор. Экскурсоводы мечутся среди тех и других и пытаются убедить, чтобы без паники.
Чупа схлопотал в рожу от пенсионера, Длинный приложил вначале туристу, а потом и его жене. Стукарик вцепился в бабу, которая сдуру и от паники полезла под шлагбаум, еще две бабы вцепились в Стукарика, чтобы он их спас и защитил, Голландец машет резиновой палкой, особо не разбирая, кому и куда лупит…
А «голем» идет. И ему вроде наплевать не только на суету-крики-панику, но даже и на выстрелы, на пули ему наплевать.
Он, между прочим, из глины. У него нет ни сердца, ни мозга, ни чего другого. Сплошная глина. Ну, или что-то вроде глины. Мы как-то с ребятами такого засекли еще в Зоне, сопровождали до самой границы, а потом, уже тут, на родной земле, его расстреляли. Чтобы знать, если что.
Так своего мы уработали из четырех стволов, с десяти метров минут за десять. Пуля или там заряд картечи входят в туловище с чмоканьем, землистая плоть поется, идет кругами, как болотная поверхность, а потом затягивает отверстие, будто и не было.
Так это у нас были охотничьи ружья, двенадцатый калибр, да еще и скорость пули не очень высокая, а у солдатиков калибр пять и шесть, пули прошивают «голема» не останавливаясь, выбивают пыль из земли и крошки из асфальта позади него. Ни одна, кажется, мимо не прошла. Но и толку нет.
Потом ударил пулемет с «хаммера». Сержант, сидевший в люке, подпустил «голема» поближе да и врезал из крупнокалиберного.
«Голем» исчез. Вот только был, а через секунду – исчез. Расселась пыль – только ноги «голема» стоят, где-то до колен, хотя колен у него как раз и нет. Как и остальных костей.
Только сержант собрался добить конечности, как они потекли, опали и превратились в лужицу чего-то, похожего на свежее коровье дерьмо.
– Вот такие дела, – сказал кому-то Длинный.
– Ага, – подтвердил Чупа. – Теперь еще час ждать, пока все это рассосется… Водители «калоши» нипочем не поведут над этим. А оно как раз посреди дороги…
А вот это мысль.
Я стал искать взглядом своих клиентов, оказалось, что они как стояли, так и стоят. Очереди нет, а они вроде как в ней стоят, с места не двигаются. Закурили и тихо о чем-то щебечут.
– Все, парни, – сказал я ребятам. – Мне пора.
– Ты на празднике будешь? – спросил Длинный, и я вспомнил, что забыл о празднике.
День города, между прочим, а не хрен собачий. И день сегодня не абы какой, а праздничный, юбилейный. Что сегодня двадцать лет, как образовалась наша Зона. И мероприятия обещались быть крутыми, славными и запоминающимися.
– В девятнадцать двадцать, – напомнил Чупа.
Точно.
Двадцать лет назад ровно в девятнадцать двадцать и грянуло. Так что, по обычаю, и годовщину празднуют с девятнадцати двадцати и вроде бы как неожиданно. Нет ни одного плаката или воздушного шарика. А вот в девятнадцать двадцать ка-ак жахнет! Двадцатый год подряд.
Голландец даже особо спорить не стал, сунул амбарную книгу для росписи Первому и Второму, сфотографировал их по очереди и скинул фотки в компьютер.
– Ну ты понимаешь, Блондин, что аккуратно, чистенько, не гадить, надписи не оставлять… И выйти не позднее…
– Не позднее двадцати минут восьмого, – сказал я. – Буду, не сомневайся. Ежели мои красавцы отстанут – выйду без них.
И, для воспитания, повысил я голос и продекламировал вслух любимый каждым сталкером пункт из «Уложения» о том, что не несет сопровождающее лицо ответственности за клиента, в случае отказа какового обязан только сигнализировать в компетентные органы, а вот право имеет уйти, убедившись, что клиенту не угрожает непосредственная опасность.
Обычно лица соискателей при такой декламации вытягиваются, становятся серыми, почти как у «големов», но мои отреагировали спокойно. Загасили бычки, поправили лямки на рюкзаках и выжидающе посмотрели на меня.
Я в детстве бывал в деревне у деда, ездил в повозке, запряженной парой коней. Так вот, кони с таким точно выражением морд оглядывались на ездоков. Ну, давай, что ли?
Значит, пошли.
Я выдвинулся вперед, сделал несколько шагов, по довольному сопению за спиной понял, что оба идут следом и готовы так маршировать и дальше.
Мы обошли шлагбаум, вдоль стеночки прошмыгнули мимо того, что осталось от «голема», и вошли в старый квартал. Я оглянулся – над КПП ветер теребил старый плакат «Добро пожаловать, пришельцы!», повешенный еще тогда, когда всем казалось, что это именно зеленые человечки устроили все это у нас в городе.
Плакату было уже лет двадцать, намалеван он был на какой-то легкой ткани, должен был уже истлеть в прах, но только выцвел да запылился.
Ладно, бог с ним. Только я собрался идти дальше, как слышу – сзади что-то звякнуло. Оборачиваюсь – Второй открывает сумку и вытаскивает из нее видеокамеру.
Это он ее, значит, в сумке нес. Это он, значит, оператор, мать его так. И это значит, что я повел в Зону съемочную группу, чтоб им всем пусто было.
А Второй, мало того, что камеру достал, так еще и на колени становится и объектив сует в подвальное окошко. А там, между прочим, «ведьмин студень», и не самый популярный в Хармонте коктейль, а самый что ни на есть настоящий «ведьмин студень». И если хоть капля этой гадости попадет на кожу, то человек до самого конца жизни это место будет поглаживать, теребить, царапать и ковырять. Ковырять-ковырять-ковырять, пока не проковыряет насквозь. Пальчиком или там стамеской – неважно. Важно, чтобы посильнее на эту точку счастья давить.
Вот это я Второму ласково так и рассказал, он побледнел и от окна отшатнулся. Там как раз пламя голубенькое от поверхности «студня» оторвалось да потолок прямо возле окна и лизнуло.
Второго бросило в пот, прямо потекло с него. По щекам, по шее, капельки повисли на ресницах и кончике носа.
– Значит, доверять вам, ребята, нельзя, – говорю. – Значит, меняем порядок движения – вы впереди, я сзади. Указываю направление и идем. Вначале – Второй, как самый шустрый. Мне таких не жалко, если честно. Потом – Первый, его тоже не жалко, но двоих вперед все равно послать не могу.
– А как мне можно снимать? – спрашивает Второй.
– Как надел, так и снимай. Я подряжался на экскурсию, про съемки разговора не было. Не было разговора?
– Не было, – честно подтвердил Первый. – Но если можно…
– Нельзя.
– Если можно, на остановках мы все-таки хотели кое-что отснять. Пейзажи, если повезет, какие-нибудь интересные места…
– Это ты у девки своей интересные места снимай… Вперед, шагом марш.
И мы пошли.
Парни крепкие попались, я думал, что через каждые сто метров будут отдыхать, но нет, несут свои рюкзаки, не жалуются. Второй, кажется, камеру включил, вроде бы и в опущенной руке несет, но объективом со стороны в сторону водит. Ну и хрен с ним.
Квартал мы проскочили спокойно, Второй, правда, заметил траву, что росла на антеннах, попросил разрешения отснять. Я для порядку сделал паузу, потом разрешил. Две минуты. И чтобы не прикасался.
– А что так? – глядя в видоискатель, поинтересовался Второй.
– А тут, понимаешь, когда это мочало на антеннах появилось, прислали вертолет, чтобы взять образец…
– И?
– Взяли, зацепили якорем на тросе, потянули… Мне рассказывали, что, если судить по записи переговоров, всем на борту вертолета одновременно стало хорошо. Такое счастье испытали, что даже забыли, где находятся и что делают. Двое ученых один за другим вышли из вертолета через открытую дверь, а пилоты, как потом обнаружили, зачем-то отправились в хвост вертолета. А вертолет до сих пор лежит на той стороне, за домом. И пилоты тоже. Я фотографию видел – сидят и вроде как блаженно улыбаются. На видео, говорят, это еще смешнее. Они даже глазами моргают. Медленно-медленно веки опускаются, медленно-медленно поднимаются. Восемнадцать часов тридцать восемь минут и пятнадцать секунд вниз и столько же – вверх. Так что не прикасайся, бог с ним, с мочалом.
Часам к двум я разрешил привал.
Возле озерца. Я и сам искупался, и им разрешил. Водичка прозрачная, теплая. Я всегда здесь останавливаюсь. И все соискатели в восторге. Говорят, что после купания чувствуют себя счастливыми, словно дети. Я им верю. И не говорю, что несколько раз пытались измерить глубину озерца. Несколько раз – сталкеры. Первый, Форс, попытался донырнуть. Сознание потерял, кровь из ушей и носа, но не утонул. Всплыл кверху спиной через четыре минуты и даже ожил после откачивания. И был очень счастлив, что выжил.
Мерили веревкой с грузом на конце – метров сто отмотали, без толку. А потом прикатили на «калоше» институтские, с радаром, но и у них получилось нечто несусветное. Так и прозвали озерцо – Бездна счастья.
Я лежал на песочке и подсыхал. Было хорошо, спокойно. Соискатели перекусили чего-то, но, как я заметил, без особого энтузиазма. Первый все больше молчал, а Второй – носился вокруг, как ошалевший от счастья щенок. Совал нос под камни, что-то кричал пролетевшей мимо птице, даже засобирался было взять и донырнуть до дна озера, но я даже отреагировать не успел, как он заинтересовался травой, обнаружил, что весь клевер – пятилепестковый. Пришедший в умиление Второй схватил свою камеру и начал снимать растения. И похоже, каждое в отдельности.
А потом повезло и мне.
Я его все-таки засек. Нет, засек я эту гниду еще возле КПП. Потом раз или два слышал, как он копошился в кустах, в развалинах, один раз спугнул птиц возле старой бензозаправки.
Возле озера он подставился. Я, если честно, на это и рассчитывал, когда вел клиентов по этому маршруту. Для человека нового, первый раз пришедшего в Зону, тут – да, хорошо. Но не более. А тому, кто уже бывал, – сложнее. И гораздо сложнее. Вот, например, я своих вел по долинке, через двойной лысый холм, а ему, чтобы не засветиться, пришлось идти через овраг. А сразу после него, чтобы не налететь на «плешь», пришлось отклониться к чертовой капусте. А у той сейчас – период цветения. И без скафандра ты там ясность сознания не сохранишь. В сочетании же с ветерком от «плеши» и влагой «бездны» эффект получился пусть и не мгновенный, но сногсшибательный.
Я вначале услышал, как за камнями кто-то заскулил, застонал, как при оргазме, давно сдерживаемом, но сильном.
– Корешок! – позвал я.
Тихонько и ласково, сейчас Корешок за ласковое слово готов все что угодно сделать. Недолго, еще минут пять, но мне хватит.
– Иди сюда, Корешок! – сказал я страстным шепотом, и Корешок вышел из-за камней.
– Сюда-сюда. – Я похлопал ладошкой по траве возле себя, и он радостно подошел.
– И зачем ты шел? – спросил я.
Тихо-тихо спросил.
Мои соискатели уставились на нас, Второй даже камеру отложил, пялится. Откуда ни возьмись появился красавчик, прибежал по первому зову, а крутой сталкер, каким меня наверняка представил им Жан-Люк, ведет себя с ним, будто с любимой собачкой. Или ребенком.
– Я за тобой шел, – сказал Корешок, преданно глядя мне в глаза.
– А зачем?
– Я думал, ты их к Шару повел, – сообщил Корешок. – К Золотому…
Странно, подумал я. Нет, то, что всякая мелочь и люди уважаемые время от времени начинают искать Золотой Шар, я знал. Сам года два его искал. Но отчего это Корешок решил, что именно сейчас я иду к Шару?
И почему так заинтересовались мои подопечные?
– А с чего ты решил, что я могу знать, где шар?
– А я так подумал. – Корешок присел на корточки, чисто щенок, разве что хвостом не крутил и язык не вывалил. – Они, вот эти двое, уже неделю шныряют по городу, вопросы задают. О Шаре. Потом обратились к тебе. А ты ведь за ерунду не берешься. И у тебя сегодня выходной… Вот мы и решили…
Они, видите ли, решили. То есть он не один за нами поперся, на хвосте удержался один, это точно, а остальные…
– И кто с тобой был еще?
– Троян и Вага.
И в зале они следили не за мной, а за этими двумя. Нехорошо, мальчики, нехорошо.
Прошло пять минут с начала разговора. На часы я не смотрел, но заметил, как заискивающая улыбка сползла с лица Корешка, понял – коктейль закончил свое действие. И можно переходить ко второй фазе.
Вначале я получил нужную информацию, теперь нужную информацию должны получить все остальные. И так, чтобы не ошиблись в содержании послания.
Я, как человек честный, не чуждый даже благородству, выждал еще минуту, убедился, что Корешок больше не под кайфом, все осознает и перспективы оценивает правильно. Я даже позволил ему подняться на ровные ноги. И только после этого ударить.
Я так скажу: драться в Зоне – нехорошо. Наверное. Сюда приходят за счастьем и тому подобной радостью, а не для того, чтобы нанести телесные повреждения ближнему своему. Но с другой стороны…
Меня, кстати, очень примиряет с нашим несправедливым миром всегдашнее наличие этой другой стороны. С одной стороны – вульгарное избиение сильного умным и умелым. Корешок, между прочим, не просто так, а чемпион чего-то там в среднем весе. Так что я не ставлю перед собой легких задач. И в результате, с другой стороны, все это превратилось в процесс обретения счастья.
Я давно не был так счастлив, как в тот момент, когда Корешок перестал отбиваться и заныл, прося пощады и обещая, что никогда… Никогда-никогда-никогда-никогда.
И какое огромное счастье он испытал, когда я сказал: «Живи» и перестал его бить! Огромное, всепоглощающее. Куда там черным брызгам и пуху вместе взятым!
Ну и, в конце концов, мои клиенты тоже были счастливы. Хотя бы тем, что это не их я бил. Во время драки я себя со стороны не вижу, но те, кто видел, в один голос заверяют, что одного такого зрелища им хватает на всю жизнь.
– Отсюда добежишь до КПП? – спросил я у Корешка, и он, не отвечая на глупые вопросы, рванул с низкого старта.
– Вот теперь займемся вами, – насладившись зрелищем бегущего урода, говорю я, поворачиваюсь к клиентам и обнаруживаю, что у них есть свой сценарий дальнейшего разговора.
Два пистолета – это всегда два пистолета. И если они смотрят тебе в брюхо, шансов, что пуля в тебя попадет, ровно в два раза больше. То есть, в нашем случае, на расстоянии пяти метров вероятность равнялась двумстам процентам. Наша училка математики была бы мной довольна. Редко я доставлял ей радость своими познаниями в математике.
Пистолетов я не ожидал, наверное, поэтому у меня первая фраза и получилась такой естественной.
– Зачем вам пистолеты, козлы? – спрашиваю я и понимаю, что вопрос нелепый.
Понятно, что делать, – стрелять. Стрелять в кого – в меня. Моя бывшая учительница словесности гордилась бы мною. Если бы дожила. В меня зачем? Убить? А вот тут урок языка заканчивается и начинается литература.
С какой целью? Что подразумевали парни, захватив с собой оружие и не извлекая его до тех пор, пока некстати для них не подвернулся Корешок? И не упомянул их интереса к Золотому Шару?
Мне будет трудновато обходиться без услуг Жан-Люка… Но ничего не поделаешь. Если этот засранец начнет трепаться, что я, видите ли, знаю, где находится Золотой Шар, то мало мне не покажется. Шар выполняет желания, Шар может все… С чего, кстати, Жан-Люк решил, что я знаю, где этот Шар находится?
Вот вернусь, зажму пальцы в дверь, как говаривал сержант из нашего полицейского участка в годы моей молодости. Если вернусь. Сослагательное наклонение.
– Так зачем вам оружие? Вы в кого стрелять собирались?
– В вас, господин экскурсовод.
Ухмылка у Второго неприятная. Вот я сразу поверил, что он может стрельнуть. Может. И даже глазом не моргнет. Первый нервничает, но тоже выстрелит. Очень у него решительное выражение лица.
– Мы хотим знать, где Золотой Шар, – сказал Первый.
– Все хотят. Нет, правда, все хотят. Честно. Или почти все. Я вот не хочу, – говорю я, а сам пытаюсь понять, как выкручиваться.
Солнце уже к горизонту ползет, тени, соответственно, в противоположную сторону. Почти все, кроме теней от бензовозов. И если мы еще будем здесь трепаться, то я вполне могу опоздать к началу праздника. А мне бы очень этого не хотелось. Я Марии обещал, что точно буду. И если я не распоследний идиот в этом городе, то это обещание выполню. Мария – это самая красивая девушка в Хармонте, и даже я не знаю, почему она выбрала меня.
Бежать? Можно, конечно, попробовать, только откуда мне знать, что красавчики – не чемпионы по стрельбе?
– Мне очень нужен Золотой Шар, – как заведенный повторил Первый.
Он тоже стал понимать, что выглядит глупо с этой пушкой в руке. Должен требовать, а просит. Как дети, честное слово.
А Второй психует. Какого черта, кричит, мы тут с ним возимся? Ведь понятно же, что не скажет.
Не скажу.
Даже если и знает, кричит Второй. Так что переходим ко второй фазе. Его грохнем – и ко второй фазе.
– Хорошо, – как бы через силу говорит Первый. – Давай пока начнем, может, он и сам расскажет, когда увидит…
Это вряд ли, но вслух я этого говорить не стал. И дергаться не стал. Когда они потребовали, чтобы я руки за спину повернул, – повернул. Они наручники защелкнули и успокоились. Разрешили мне сесть, а сами стали из рюкзаков какие-то штуковины доставать.
Это, спрашиваю, чего? Бомба, говорят. Что-то вроде ядерной. То есть ядерная, но какая-то не такая. Я, в общем, не понял ни черта, так они мне просто сказали, что отсюда до города все превратится в пустыню. Даже, может, часть города затронет.
Они специально к дате подгадали.
Вообще-то они собирались Шар заминировать, вначале попросить у него что-то важное, а если он не выполнит, то и уничтожить. Теперь – только уничтожить. Он же все равно где-то неподалеку, сказал Первый.
Да вон там, сказал я, за холмом. Это как, не понял Первый. Прикалываешься, сказал Второй. Да нет, отвечаю. За холмом. Могу показать.
Я и сразу мог показать, только хотел выяснить, зачем им это. Теперь понял. Пусть попробуют, чего там.
– Вперед пойдешь, чтобы без глупостей, – сказал Второй, поднял меня на ноги и подтолкнул.
– Бомбу сразу возьмешь? – спросил я.
– Потом. Успеем. Если ты не врешь, то…
– А что вам плохого сделала Зона? И Шар?
– Что плохого? – Первый развернул меня к себе и посмотрел в глаза.
Не знаю, что он увидел у меня, а его глаза мне не понравились. Зрачки расширены, по белкам – красные загогулины. Психует, ясное дело.
– Зону нужно уничтожить, – заорал Первый. – Уничтожить.
То есть получается, что он собирался попросить Шар, чтобы Зона исчезла. Добровольно. Смешной парень. Жутко смешной.
– Ты понимаешь, что для многих людей – это единственный способ стать счастливыми? – спросил я.
– Счастливыми? Чушь. Нет здесь никакого счастья. Нет, не было и не будет! Здесь самая большая игла в истории человечества! Ты знаешь, что происходит с теми, кто здесь побывал?
– Счастливыми становятся…
– Ага. Счастливыми… Понимаешь, что они не хотят быть счастливыми, они хотят чувствовать себя счастливыми!
– А не один хрен?
– Да что ты с ним разговариваешь. – Второй дернул меня в сторону и подтолкнул, чтобы я, значит, шел к Шару.
Я бы и пошел, но Первый меня остановил.
Нет, говорит, подожди.
Подожди.
Что дает Зона? Ты приезжаешь сюда, получаешь заряд и уезжаешь счастливый. Потом проходит год, ощущение счастья исчезает, остается пустота. Холодная, давящая пустота. Ты не находишь себе места, тебе кажется все серым и пресным. Твоя любимая женщина – напыщенная уродливая кукла, твой друг – мерзавец и карьерист. Ты живешь не в городе, а в сточной канаве, населенной, кроме тебя, тупыми уродами. И что тебе делать? Правильно, ты снова берешь деньги и отправляешься сюда. И снова. И снова. Но дозы хватает только на год. Да, есть хабар, эти забавные штуки очень изменили мир, машины ездят на этаках, вся компьютерная техника переориентировалась на коллоидный газ, найденный здесь и который мы научились воспроизводить. Но людям-то все хуже и хуже… Людям плохо. И что самое страшное в этом наркотике – люди не презирают и ненавидят наркоманов. Люди мечтают сами уколоть себе дозу. Люди собирают деньги, чтобы сюда приехать, оплатить чудовищные расходы на транспорт, заплатить за проживание… Да, у вас счастье здесь бесплатно, нужны деньги только на бытовые услуги и консультации. Большие деньги.
А еще вас хотят видеть в каждом городе этого загаженного мира! Вас уговаривают переехать, предлагают дома, деньги только за то, чтобы вы поделились своим счастьем с другими. Пробовали даже похищать или заставлять в приказном порядке. Только тогда ваши земляки уже не приносят счастья людям.
– И что – это плохо? – спросил я.
– Плохо. Это чудовищно. Вас ведь не просто так везут в другой город. Вас везут для того, чтобы…
– Чтобы люди были счастливыми…
– Чтобы они не замечали своего несчастья. Жизнь ведь лучше не становится! Улицы чище не становятся, работы больше не становится, денег больше не становится. Но для людей это уже и не важно. Понял? Не важно! Они будут терпеливы, потому что счастливый человек – самый послушный и покорный человек. Вот и получаются города со счастливыми бомжами, безработными, проститутками, жуликами…
– Так преступность падает, – напомнил я.
– Преступность? В общем – да. Бытовые преступления на почве ревности, в результате ссоры – исчезают почти полностью. Твоя жена тебе изменяет – какая разница, я ведь все равно счастлив. Денег нет – отлично! Прекрасно! Никакие деньги не мешают мне быть счастливым. Я болею? И что? Я от этого несчастен? Нет? И все нормально. Люди перестают кончать жизнь самоубийством, потому что в этих городах, в которых поселились ваши, даже воздух пропитывается незаслуженным счастьем…
– Ага. Вот оно что. То есть счастье нужно заслужить. Иначе оно и не счастье вовсе? – спросил я.
– Да, заслужить. Добиться. Научиться. А не идти сюда, в Зону, за счастьем, приезжать в ваш город, чтобы уловить дуновение счастья. Затаскивать в постель ваших мужиков, потому что, по слухам, ребенок, зачатый с хармонтцем, рождается талантливым и счастливым…
– И вы решили все взорвать? Вы же понимаете, что Зона не исчезнет сама собой, чего бы вы от Шара не просили… Сами понимаете, или кто-то подсказал? Надоумил кто? И бомба откуда, ребята? Вот что-то мне подсказывает, что просто так, из деталей радиоконструктора, ее достанешь. Кто-то вам помог?
– Ну… – Первый посмотрел на Второго, тот отвел взгляд. – Есть группа людей, которые собрались, чтобы…
– А есть еще кто-то, кто решил вашими руками порешать свои проблемы. И вы даже не знаете, зачем им это на самом деле. Может, это просто завистники… Может, люди, искренне верящие в тот бред, что вы мне сейчас несете. И которые хотят все это уничтожить из самых благих намерений. Не помните, куда вымощена дорога этими забавными штуками? Не нужно этого уничтожать! Зачем? Объясните людям вокруг, что приезжать сюда за счастьем – неправильно. Объясните! Лекции читайте, передачи снимайте… Покажите… Докажите, что это наркотик. Объясните то, что говорили мне о грязных неуютных городах, населенных счастливыми людьми… А если не сможете, то, может, и не заслужили люди ничего другого? Может, и черт с ними, с этими наркоманами? Пусть подыхают? Пусть получают то, чего хотят? Не счастье, а его суррогат? Они жрут суррогат, носят суррогат, трахают суррогат, читают суррогат… Так думаете, что суррогатное счастье чем-то хуже всего этого? Ни хрена, я вам говорю. Ни хрена! Вы что, телек не смотрите? Не обратили внимания, что там показывают и говорят? Счастье – это покупать новые одежки! Ездить в крутой тачке – счастье. Трахнуть ходячую вешалку для одежды – счастье. Выбрать в президенты урода, отличающегося от другого урода только цветом предвыборной агитации, – счастье, трижды счастье. Так почему вы прицепились к Зоне? К ее счастью, бесплатному счастью для всех? Я тебе скажу зачем. А затем, что она слишком похожа на вас. На нас. На них. Она – это мы. Мы все. Она дарит счастье бесплатно, только вот, чтобы это счастье получить, приходится платить за бытовые мелочи. Крупно платить… А в мире как-то иначе? Люди живут в свободном мире, они свободные люди, только, чтобы не подохнуть от голода, им приходится гнуться перед всякой мразью, главной заслугой которой является дедушка или прадедушка, нахапавший большой мешок денег. А те, кто обладает этим мешком денег, – они, конечно, счастливы? Они четко знают, что их любят искренне не за деньги, а за красоту и благородство? Им не приходится охранять своих детей от похитителей, не приходится прятаться от толпы, ужимать свой мир до размеров виллы, офиса, номера на курорте или собственной дачи на дальнем острове. Они селятся на островах в южных морях и считают себя счастливыми. Они заперты на острове в компании со слугами, которые их ненавидят, с женами, которые их используют, и детьми, которые ждут их смерти. И называют это счастьем? И все остальные называют это счастьем? Так чем это хуже? Чем это хуже, я вас спрашиваю?
Первый не ответил, отвернулся. Второй – я так и знал, что он в компании самый нервный, просто врезал мне в рожу с левой руки. Правая была занята, в ней он держал пистолет.
Я упал, хоть удар был и не очень. Я с Гуталином четыре раунда выстоял на заднем дворе «Тошниловки». Но там на меня смотрели парни и ожидали чуда. А здесь от меня ожидали, что я упаду как кегля. Я и упал.
– Не умничай! – сказал Второй.
Я боялся, что он добавит мне ногой, но он бить не стал, подошел к бомбе, что-то на ней нажал, переключил со щелчком.
– Трое суток, – сказал он Первому. – Людей успеют эвакуировать, если что.
– А меня? – спросил я, отплевавшись от песка. – Я ведь точно всем расскажу, где бомба.
– А тебя мы убьем. Или ты нам скажешь, где тут ближайшая Чудесная поляна…
– Волшебная, придурок.
– Хорошо, пусть волшебная. Мы тебя отведем туда и оставим привязанного. Умрешь счастливым.
– Хорошая идея, – не мог я не согласиться.
Смерть легкая, даже приятная.
– Значит, так, – деловито сказал Второй. – Бомбу я взвел, так что, если Шар не выполнит твоего условия…
– Желания, придурок. Желания! Это государства выполняют или нет условия террористов, а Шар может исполнить желание. И не какое-нибудь, а только выстраданное, затаенное, может, даже не осознанное. Ты попросишь, чтобы зона исчезла, а она станет только больше. Другие появятся по всему миру. Понятно?
– А хоть желания, хоть условия, какая разница? Даже если мы оттуда, от Шара, не вернемся, то бомба все равно рванет. Ты сказал, сколько до Шара?
– Я сказал, что он за холмом. И все. А до него – метров пятьдесят.
– А у нас в радиусе километра температура достигнет пяти тысяч градусов, – радостно сообщил Второй. – Земля, камни, граниты, базальты в радиусе пятисот метров частично испарятся, частично расплавятся… Шару лучше выполнить желание и убраться куда-нибудь в другое место.
– Пойдем, – сказал Первый глухо.
– Нет уж, он – с нами. Он не полезет же в ловушку типа Волшебной поляны?
– А почему не полезу? Вы же все равно меня…
– Нет, ты не до конца все понял. Отключить бомбу нельзя. Только если Шар выполнит наше желание, ты останешься жив. Ты ведь хочешь жить?
– Хочу.
– Тогда пошли. Обнимемся – и пошли. – Второй поднял меня с земли, обнял левой за талию, как родного.
– Только ты особо не прижимайся, – попросил я. – Я не по этим делам…
– Я тоже, не бойся. – Второй подмигнул мне левым глазом. – Пошли…
И мы пошли.
До вершины холма было всего двадцать шагов. За ним – карьер. Старый, заброшенный карьер. В глубине – старый экскаватор, а за ним – Шар.
Второй присвистнул потрясенно и, кажется, чуть не выронил пистолет. Первый вздохнул.
– Вперед, господа! – театрально вскричал Второй, взмахивая оружием.
Ему наверняка жутко хотелось выпустить в воздух весь магазин, но он решил не портить торжественность момента.
Мы спустились с холма, песок осыпался под нашими ногами, ветер принес откуда-то перекати-поле, оно ударилось в мои ноги и покатилось вперед, как футбольный мяч.
Старый экскаватор стоял поперек карьера. Лапа с ковшом стояла, как арка, как ворота перед волшебной страной. Пройдешь сквозь них и окажешься в чудесном мире, в котором возможно все, даже счастье…
Мои клиенты вначале ничего не заметили, а потом уже было поздно.
Легкое дрожание воздуха возле проржавевшей гусеницы экскаватора вдруг метнулось к нам, облапило, сжало…
Второй закричал, тонко, пронзительно… Его напарник рухнул в песок, со стоном выдохнув воздух. Мерцание не отпускало их, пульсировало, наливалось молочным светом и становилось прозрачным, почти невидимым.
Парни не знали, что такое счастье возможно. Они даже представить себе не могли, что это чувство может быть настолько сильным, настолько всепоглощающим. Они кричали и выли, катались в песке, захлебываясь смехом и слезами. Это длилось всего полминуты. Это всегда длится полминуты. Ровно, ни больше ни меньше.
– Наручники снимите, – сказал я.
Второй молча встал на колени, достал из кармана ключ. Я повернулся к нему спиной и подождал, пока он расстегнет наручники.
– Что дальше? – спросил Первый, поднимаясь с песка.
– Вон Шар, – сказал я. – Можешь пойти, потрогать. Он теплый даже зимой.
– Забавно, – сказал Первый. – А он и на самом деле исполняет желания?
– Конечно. Только ты сейчас можешь у него что-то попросить? Есть идеи?
Первого качнуло, я удержал его на ногах.
– Даже не знаю… – пробормотал он. – Представить себе не могу…
– Еще чуть-чуть сильнее – и смерть, – сказал Второй, все еще стоя на коленях.
– Вы готовы уничтожить это? – спросил я.
Второй встал, отряхнулся от песка и пошел обратно, к озеру. Мы с Первым двинулись следом.
– Знаешь, – сказал Первый, когда они поднялись на холм, – а я вспомнил. Я вспомнил, когда мне было почти так же хорошо… Когда я был почти так же счастлив…
– Я – когда Илона согласилась пойти со мной на выпускной, – сказал Второй. – И когда мы таки добили ту проблему, помнишь – два года назад? Почти так же… Почти так же было…
– А у меня впервые такое было, когда отец вернулся живым с войны. И когда мать выздоровела после аварии, впервые открыла глаза. А потом… потом, когда мы все-таки решили ту проблему два года назад. Я ведь совсем не помнил тех чувств. Обиды – помнил. Удовлетворение – помнил, каждую свою бабу помнил, а счастья… Слушай, а ведь кто-то говорил, что счастье – всегда в прошлом. А оказывается… Выходит, что все это – не приносит счастья… Оно помогает вспомнить это счастье. И только тому, кто когда-то его уже испытывал – искреннее, настоящее… Помогает вспомнить. Но ведь… Ведь все равно кто-то приезжает сюда ежегодно… – сказал Первый. – Они что, снова забывают?
Кто как, говорю я. Кто как. Кто – забывает, кто – не может вспомнить, потому что и не было никогда. И тогда только это воспоминание, только это счастье у него в жизни. Вот он едет и едет сюда год за годом. Тут я помочь не могу. И никто не может. Зона не дарит счастье, она его возвращает. Каждому – свое. И поэтому никто не может уйти обделенным.
Когда я снова к ним повернулся, они уже свою бомбу разобрали. А ведь врали, что ее нельзя остановить.
– Назад понесете? – спросил я. – Вернете для другой попытки?
Они переглянулись, потом посмотрели на меня.
– В озеро, – сказал я.
– А не вытащат?
Я не ответил. Они собрали все детали и бросили в воду.
Когда мы вернулись из Зоны, во-первых, уже темнело, а во-вторых, город был словно пустой. Не горели ни уличные фонари, ни окна домов.
Парни недоверчиво крутили головами, ожидая какого-то подвоха. Даже дежурного на КПП не было, мне пришлось самому вычеркнуть соискателей из регистрационной книги.
Первый предложил меня подвезти, я отказался. Что я, машин не видел?
Они уехали, не прощаясь. Уж не знаю, смогут они объяснить остальным, что произошло и зачем, не будет ли следующей попытки. Во всяком случае – Она спокойна. Она нас выпустила, значит – все в порядке. Все правильно. В следующий раз кто-то другой окажется в нужном месте и в нужное время.
В центре города возле ратуши оглушительно щелкнуло, раздался свист, потом с громоподобным хрустом в небе развернулся огненный пузырь, завис и медленно растаял в воздухе. И грянула канонада. Каждый порядочный житель Хармонта, а у нас в городе живут только порядочные люди, целый год копит всякие ракеты и петарды, чтобы на день города, в годовщину начала новой эры человечества, все это взорвать и запустить.
Люди повалили из домов на улицы, крича, размахивая флагами, размахивая бенгальскими огнями и всячески валяя дурака.
У нас есть две особенности характера. У каждого жителя Хармонта. И обе эти особенности происходят от одного и того же странного явления. Очень странного и необъяснимого.
Мы ненавидим соискателей. Мы их жалеем и ненавидим. И мы умеем быть счастливыми. Наверное, это потому, что Зона на нас не действует.
Брезгует. Или щадит. Или кто-то за нас уже расплатился.
Поток людей вынес меня на центральную площадь. Окна ратуши открылись, из них вылетали разноцветные шарики – потоки разноцветных шаров. Миллионы разноцветных шаров. С крыш окрестных домов на головы людей хлынуло конфетти и серпантин. Крик, шум, гам…
Перекрывая гомон, мэр сообщил в микрофон, что предоставляет слово бессменной руководительнице оргкомитета праздника, и все заорали и засвистели.
На постамент памятника отцу-основателю влез Симпатяга Барбридж и принялся что-то орать в мегафон, его дети, Артур и Диана, попытались стащить старика вниз, потом махнули рукой на это дело и, кликнув своих детей, присоединились к главе славного клана Барбриджей.
Гута вышла на балкон, помахала рукой, и толпа взревела еще громче, хотя, казалось, куда же громче?
– Привет, – сказала Мария, обняв меня сзади за плечи и прижавшись щекой к моей щеке. – Правда, моя мама – красавица?
– Вся в тебя, – подтвердил я.
– Там ребята поставили столики на крыше «Тошниловки». Для нас держат два места. Побежали?
– Сейчас, я только…
– Он на той стороне, – сказала Мария. – Раздает…
– Ты иди, – говорю я, целую ее в щеку и иду сквозь толпу, не оглядываясь.
Я знаю, что она сейчас смотрит мне вслед, обняв себя за плечи, будто ей холодно. Она не ходит к своему отцу. Она любит его, но не ходит. Потому что он ее не узнает. И Гута, ее мать, я знаю, много лет пыталась достучаться до отца, но тот не узнает и ее. Он вообще их не замечает.
Целый год он слоняется по городу, целый день просит у людей писчую бумагу, по одному листику, ему больше не надо. Мы пытались ему купить пачку бумаги. Десять пачек, но он не использовал ни одного листочка. Все равно ходил и собирал по клочку. Просил и благодарил, когда ему давали.
Еще он собирал карандаши – огрызки, источенные до половины или даже больше. Вечерами он сидел в своей каморке, которую мы с ребятами оплачиваем вскладчину. Мы хотели снять ему дом или даже построить, но он согласился считать своим домом только ту каморку.
Так вот вечерами он сидел в своей каморке и сосредоточенно писал на листках огрызками. Листок за листком, листок за листком.
И мы, сталкеры, в тайне друг от друга, тоже садились рядом с ним и помогали писать. Листок за листком, листок за листком.
Это все, что мы можем сделать для бывшего сталкера, который, по легенде, однажды нашел в Зоне Золотой Шар. Потому что только от нас он принимает хоть какую-то помощь, не от жены и дочери, только от нас.
У него необыкновенно красивая жена. И потрясающе красивая дочь. Лучшая в мире. От сталкеров вообще рождаются необыкновенно красивые дети, но Мария – самая лучшая. Наверное, потому что – моя.
И да, он нашел Шар. И да, это он рассказал мне о том карьере. И каждый год он дожидается этого дня. Мы спросили, почему именно в этот день, и получили простой ответ. Потому что больше всего людей. Наши и приезжие. Много.
Я заметил его издалека, он шел сквозь толпу, и она раздвигалась словно по мановению волшебной палочки. Наши ребята помнят, как несколько лет назад какой-то урод решил, что городской сумасшедший ведет себя неправильно, и попытался прямо на месте его наказать. Урода гнали пинками до самого полицейского участка, а там полицейские, узнав, в чем дело, приняли эстафету в свои умелые руки.
Сейчас толпу раздвигали Гуталин, Мальтиец, Чупа… Еще кто-то шел неподалеку, я не разобрал, кто именно, но знал, что сталкеры где-то рядом. Потому что наши своих не бросают. Никогда.
А он… Он шел сквозь толпу и раздавал людям свои листки. Листок за листком, листок за листком, листок за листком…
Горожане благодарили и прятали листочки в карманы, осторожно, чтобы не потерять. Туристы недоуменно пожимали плечами, некоторые рассеянно роняли листки, другие, идиоты, выбрасывали небрежно.
Они не понимали, что протягивает им бывший сталкер, даже те, кто читал то, что было написано на листочках, вырванных из сотен тетрадок и блокнотов, не понимали, что именно им предлагают. Там было всего одно слово. Счастье.
Я продираюсь сквозь толпу, протягиваю руку, и он кладет мне на ладонь листок. Мне нужно три, говорю я, и он, улыбнувшись, дает еще два. Их я отдам Гуте и Марии, потому что сами они подойти не решатся.
А без этих листочков им будет трудно прожить год. Ведь это так важно – счастье, из рук самого счастливого человека нашего города, Рэдрика Шухарта.

Юлия Зонис
Мусорщик

– Знаешь, Хиль, у русских есть такой хороший анекдот.
Хиллер поморщился. Конрад был опытным техником, и им нужен был техник, никак при «треножнике» без техника, но слушать рассуждения Конрада было все равно что пережевывать по десятому разу одну и ту же табачную жвачку. Не то чтобы Хиллер пробовал жевать табак. Но ему казалось, что ощущения должны быть именно такие.
Конрад, ничуть не смущенный молчанием собеседника, продолжил:
– Так вот, заходит генерал в казарму и говорит солдатам: «У меня для вас две новости, хорошая и плохая. Плохая – из жратвы осталось только дерьмо. А хорошая – зато у нас его хоть жопой ешь». Так вот, у нас тут то же самое. Все, что мы тащим из зоны, – дерьмо. Зато его у нас хоть завались.
Хиллер скривил уголок рта, что с равным успехом могло означать и улыбку, и брезгливую гримасу. Техник Конрад выбрал первый вариант и довольно закудахтал. Пифия на «треножнике» снова затряслась и издала высокий щелкающий звук – что-то среднее между стрекотом сверчка и криком дельфина. Хиллер бросил взгляд на экран, где расцветились красным и зеленым зоны активности в височной и затылочной долях неокортекса. Экран с готовностью воспроизвел картинку с вторичной зрительной коры, только ни черта в этой картинке было не разобрать, как и во все предыдущие разы. Какие-то пульсирующие окружности, какие-то дергающиеся кривые, пятна… на энцефалограмме четкими пиками с плоскими шапочками плато шли пи-волны.
Пифия снова закричала и обмякла. Гипофиз на экране вспыхнул красным, датчики в кровотоке пифии зарегистрировали резкий выброс окситоцина.
– Кончила, – кратко резюмировал Конрад. – Сегодня уж вы от нее ничего не добьетесь.
Снова утробно хихикнув, он пошел снимать с пифии электроды и нашлепки датчиков. Хиллер дернул плечом и взглянул в окно. Из этого окна отлично просматривался Чумной квартал. Легкий ветерок развевал на антеннах волосяные мочала, а над ними было серое небо, а над серым небом был радиант Пильмана, хотя, возможно, и не было никакого радианта… физику Хиллер знал плохо. Паршиво, прямо скажем, знал. И экзамен сдал, списав все с учебника, который засунул в парту. Это было до того примитивно и тупо, что дежурные преподы, рыскавшие по аудитории в поисках электронных устройств, просто упустили его из виду. Так и сдал. Поэтому, есть ли радиант, нет ли радианта – это Хиллеру было неизвестно и до лампочки. Ему хотелось поскорей убраться из этой пыточной камеры с голой женщиной, нелепо и похабно восседавшей на «треножнике» – как в гинекологическом кресле, подумал он, колени разведены, тело безвольно откинулось – и пойти, например, в общежитие, и запереть, например, дверь, и включить какую-нибудь легкую музычку, и достать бутылку коньяку из бара… Нет, коньяк доставать нельзя. Саакянц, живущий по соседству, коньяк словно носом чуял, а это была хорошая подарочная бутылка. Значит, за коньяком придется тащиться в город, скажем в «Метрополь», хотя там цены отнюдь не божеские, а, прямо скажем, дьявольские цены. Но не в «Боржч» же. Нечего ему делать в «Боржче». Слишком велик шанс наткнуться на какую-нибудь из знакомых морд. В общежитие и в институт вход только по пропускам, и в «Метрополь» знакомые морды зарулят вряд ли, а вот в «Боржче» их наверняка хоть жопой ешь, если воспользоваться терминологией техника Конрада.
Тот, кстати, уже кончил высвобождать пифию из проводов, и к женщине подвалили санитары. Уложили на каталку и покатили в палату. Через восемь часов очухается, будет свежа и готова к очередным «пророчествам». Хиллер проводил каталку взглядом. Из-под простыни свешивалась тонкопалая рука. Ногти на пальцах были совсем синюшные, и нейробиолога передернуло, словно нажалась запретная кнопочка, приоткрылась запертая дверца… Приоткрылась и захлопнулась вместе с герметично закрывшимися за санитарами дверьми «пыточной».
Когда посторонних в помещении не осталось, Конрад нагло вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Вентиляция была настолько мощная, что даже запаха табака не чувствовалось, но Хиллер все равно нахмурился. Техник помахал рукой перед лицом и ткнул большим пальцем за плечо, туда, где открывался вид на Чумной квартал.
– Как думаешь, Хиль, почему стекла у нас с одной стороны не прозрачные? Думаешь, для того, чтобы журналистишки не подобрались на какой-нибудь вертушке и не засняли наши шибко ценные для науки эксперименты?
– Я вообще не понимаю, зачем в институте окна, – тихо ответил нейробиолог.
– Вот поэтому! – торжествующе заявил Конрад, как будто его слова что-то объясняли.
– Почему – поэтому? И вообще, перестаньте курить. Дождетесь когда-нибудь, что к нам наблюдатель нагрянет, а вы с сигаретой в зубах.
Техник осклабился.
– Наблюдатель сейчас у физиков. У Саакянца, за «пустышками» наблюдает. Не такой уж я дурак, как кажусь с лица. Почему, спрашиваешь? Потому что, когда ты слишком долго глядишь на Зону, Зона начинает пялиться на тебя. А ты не хочешь, чтобы на тебя пялилась Зона. Вот и окна у нас – с бельмами, слепые. Вроде как стоим к Зоне передом, а вроде и задом.
Все эти бесконечные непонятные прибаутки Конрада Хиллера немало раздражали. Он отвернулся к своему нейросканеру и сделал вид, будто просматривает последнюю запись. Это, однако, ничуть не остановило поток конрадовского красноречия.
– Откуда вы, ребята с дипломами, вообще взяли, что тренога – это средство связи? Что-то не очень она похожа на рацию или мобилу.
Хиллер пожал плечами и неохотно ответил:
– Как я понимаю, астрофизики обнаружили в радианте Пильмана источник излучения с той же частотой, что и пи-волны.
Он ткнул пальцем в пики на энцефалограмме.
– И они не рассеиваются. Все рассеивается. Тепло рассеивается. Свет рассеивается. Гамма-излучение. Только не пи-волны. Идеальная среда для передачи информации на большие расстояния.
– В смысле, в космос?
– В смысле, да.
Конрад, затушив окурок о ладонь и спрятав в пустую сигаретную коробку, почесал в затылке. Хиллеру показалось даже, что в нарочитой тишине пыточной он услышал скребущий звук, как будто вместо волос и кожи у техника там были кабанья щетина и чешуя. Нейробиолога передернуло.
– А почему бабы от этого кончают? – спросил Конрад, щуря белесые глаза.
– Побочный эффект вибраций «треножника».
Техник снова осклабился. Левый клык у него был с заметной щербиной.
– А если не побочный? Если эти ваши пи-волны – побочный? А на самом деле не «треножник» это никакой, а дильдо на батарейках для какой-нибудь инопланетной сучки.
Хиллер резко встал с кресла.
– Послушайте, Конрад, мне надоели ваши сальные шутки. Поймите, это неуместно и глупо…
– Вот ты как заговорил, – перебил его техник тихо и угрожающе. – А ведь я помню тебя, Хиль. Помню, как вы замочили ту девчонку…
Хиллеру пришлось вцепиться в угол нейросканера, чтобы не упасть. Ноги мгновенно ослабли и сделались ватными, внутри похолодело, а снаружи, наоборот, прошиб пот. Он дико взглянул на техника и непослушными губами выдавил:
– Что? Что вы сказали, Конрад?
– Я говорю, извините, господин Хиллер. Привык со своими, вот и забываю, что вы человек образованный, и понятия у вас совсем другие…
Биолог отер лоб. Ладонь была противной, влажной и дрожала, и кожа на лбу тоже была холодной, влажной и противной.
Он медленно опустился в кресло и, отвернувшись от Конрада, отрывисто сказал:
– Идите. Ну, идите же. На сегодня все. Завтра начинаем в обычное время.
За спиной протопали шаги. Раскрылись и снова с шипением сомкнулись створки двери. И все затихло. Только ветерок за окном играл мочалами в Чумном квартале, да истошно стучал пульс: у горла и в висках.

* * *

Жить в чужом саду совсем не так весело, как кажется на первый взгляд. Даже если в чужом саду растут яблони, вишни и декоративные японские персики, а на старом ореховом дереве висят качели. Даже если в большом доме посреди сада живет твой друг. Ну, скажем по-честному, не друг. Если тебе десять, а другу четырнадцать, то это скорей не друг, а приятель. Или начальник. Как хозяин большого дома и отец приятеля – начальник папы. И не только папы, но и всех работающих в цеху: их там человек пятьсот, а, может, и больше. У папы особая работа. Он следит за большой печью, в которой сжигают мусор. Работает по ночам. Работа очень тяжелая, потому что приходит он всегда грязный, злой, пропахший гарью и чем-то химически-кислым и, оттолкнув мать, сначала идет под душ и долго там плещется. Своим плесканием он будит Малышку. А Малышка, проснувшись, начинает квакать и пищать в кроватке и будит Геллерта. Потом приходит мама и забирает Малышку в их с папой комнату. Глаза у мамы покрасневшие и усталые – это видно даже в бледных лучах, пробивающихся сквозь занавеску и листья растений, стоящих в горшках на подоконнике. Как будто в саду всего этого мало.
И все же сад – это отчасти и неплохо, потому что другие семьи рабочих живут в заводских кварталах. Там дома в облупившейся, когда-то белой, а теперь пожелтевшей и посеревшей краске, листья на деревьях пожухли, а кое-где и никаких деревьев не осталось – так, сухие столбики. И дымы. Даже так – Дымы. На заводской окраине Дымы определяют все. Вплоть до того, что даже «Хармонтская волна», местное радио, каждое утро и каждый вечер объявляет направление и силу ветра, хотя вместо всех этих «северо-западный, умеренный, до трех метров в секунду» можно сказать проще: «к заводу» или «от завода». «К» – это хорошо, это значит, что сегодня не придется истошно кашлять, щурить глаза и прикрывать лицо шарфом или чем попало. «От» – это плохо. Даже когда сидишь в школе и смотришь в окно, не видно ни школьной площадки, ни сквера за ней, ни аптеки и пожарной каланчи – только желтые клубы, липнущие, жмущиеся к стеклу, словно тоже хотят послушать слова учительницы.
Когда-то, когда Геллерт был маленьким, они жили там. Потом начальник цеха пригласил их с папой и мамой (Малышки тогда еще не было) на вечеринку у себя дома. Он каждый год такие вечеринки проводил, и народу набиралась уйма, но мама обычно не ходила – сидела с маленьким Геллертом. А теперь он подрос, и можно было сходить на вечеринку. На вечеринке взрослые много пили, и начальник делал маме комплименты. Она была в бабушкином платье, которое сама перешила. Очень красивое платье, темно-синее, и мамины серые глаза тоже казались синими, а улыбка стала совсем молодой. Хотя Геллерт не особо на нее смотрел. Он с другими детьми носился по саду. Ватагу возглавлял, конечно, Эрик, сын начальника. Он выстроил их и поделил на охотников и добычу, и даже сочинил какую-то сложную историю, что-то про каменный век и саблезубых… Геллерт не помнил уже. Сад наливался темнотой, голоса гулко разносились между деревьев. Ближе к дому на яблони была наброшена сетка из мелких-мелких лампочек, переливающихся желтым, зеленым и синим. На веранде горели огни, звенели бокалы, взрослые смеялись, переговаривались. Но Геллерт брел по доисторической саванне и думал о пещере, в которой притаился тигр. Эрик его сразу принял в охотники и выдал копье. Геллерт сжимал древко влажной от пота ладонью и весь дрожал, с ног до головы, в каком-то странном предвкушении, словно белые доски забора были белыми скалами, а в скалах и вправду жил тигр…
После той вечеринки они переселились во флигель. Начальник любезно пригласил их папу пожить во флигеле – ведь Дымы плохо влияют на здоровье мальчика. То есть его, Геллерта. И на цвет лица госпожи Хиллер. Папа поначалу спорил и не соглашался, но мама его уговорила. Геллерт был очень рад. Сад ему с самого начала понравился. И Эрик – с соломенного цвета вихрами, с прищуром прозрачно-серых глаз и чуть заметными веснушками на носу, Эрик, почти взрослый и все же принявший его в охотники, Эрик-сын-начальника, ему понравился тоже.
Теперь, четыре года спустя, сад нравился Геллерту куда меньше. Все дело было в том, как вечером хлопала стеклянная дверь на веранде, как мама, торопливо накинув на плечи легкую кофточку, убегала к большому дому по усыпанной гравием дорожке и растворялась в сумерках – как будто сад мог съесть ее, однажды проглотить и не вернуть. Мама делала это только тогда, когда была уверена, что Геллерт и Малышка спят. И никогда в те ночи, когда отец оставался дома. И она всегда возвращалась раньше отца, до того, как тот, ругаясь и воняя Дымами, приходил со смены. И все же… все же…
– А где твоя мама? – однажды спросил он у Эрика.
Тот выплюнул зубочистку, которую грыз уже несколько минут, стукнув кедами, спрыгнул с перил веранды и сказал:
– Пошли, покажу.
Пройдя по яблоневой аллее, они вошли в большой дом через кухонную дверь. Черная Бригитта, кухарка, сердито замахнулась на них полотенцем. Эрик хмыкнул и, выскочив в зал, пулей взлетел до второго лестничного пролета. Лестница, Геллерт знал, вела на второй и третий этажи, в спальни хозяина, игровую комнату и спальню Эрика, библиотеку и комнаты для гостей.
А над лестницей, на стене, обшитой дубом, висел большой портрет очень красивой и очень молодой женщины. Она была в синем платье, темно-синем, и чем-то напоминала маму, хотя была куда красивей и моложе.
– Дымы, – сказал Эрик, пиная носком кеда ступеньку. – Мама не могла переносить Дымы, даже здесь, на другом конце города. Она уехала. Папа остался. И если ты меня спросишь, приезжает ли она повидать меня, я дам тебе в глаз.
Ступенька обиженно скрипела. А вот Геллерт совсем не обиделся. Тогда – не обиделся.

* * *

У «Метрополя», как всегда, было душно, людно, пыльно, от стеклянных дверей пялился швейцар в бордовой ливрее, слонялись голубые каски – словно бы и не по делу, но с видом деловым, отчего отчетливо запахло Квотербладом. Хиллер выбрался из такси, расплатился с индусом в тюрбане – из последней генерации таксистов, тех, что уже не мечтали о лихой судьбе сталкера и быстрых деньгах, а просто приехали в растущий, как на дрожжах, город и развозили по отелям богатеньких туристов и сомнительных дельцов – и, взбежав по отделанным мрамором ступенькам, вошел в холл. У бара, сверкающего хромом, никелем и загадочными этикетками, на высоком табурете сидел Ричард Нунан. Был он розов, пухл, свеж и жизнерадостен, как младенец. А если точнее, как младенец, родившийся где угодно, только не в Хармонте. Хиллер невольно поднес руку к лицу и потрогал подбородок, колкий, в двухдневной щетине. И от рубашки его пахло чем-то нехорошим. Нунан был сама опрятность, просто грех нести свое пропотевшее тело через бар и плюхаться на табурет рядом с таким совершенством, но именно так Хиллер и поступил.
Увидев его, Ричард радостно всплеснул руками, словно они не виделись по меньшей мере лет пять, а не встречались позавчера в директорском кабинете.
– Геллерт, дорогой мой! Как вам нейросканер?
– Отличный нейросканер, – с прохладцей ответил Хиллер и заказал себе виски со льдом.
Нунан укоризненно покачал головой и заметил:
– Геллерт, вы совершенно не умеете пить. Вы не цените вкус напитка. В этом баре подают не какое-нибудь третьесортное пойло вроде «Джека», а односолодовый шотландский виски. И что вы делаете? Вы разбавляете эту прелесть водой. Вы же ученый, Геллерт. Где ваша логика?
И тут Хиллера все достало. То есть, вероятно, все достало его еще раньше – достал Конрад, достала визжащая и скрипящая пифия, «треножник» достал, мочала, Зона, родной городишко Хармонт – но почему-то именно сейчас, глядя в добрые, благожелательные глаза Нунана, он окончательно взорвался.
Взрыв выражался в том, что Хиллер отхлебнул виски, отставил стакан и заговорил очень спокойно, намного спокойней, чем с тем же Конрадом:
– А где ваша логика, Нунан? – спросил он. – У вас прибыльное дельце. Отличные контракты с японцами. Да поставка оборудования в институт – это же золотая жила, сидеть на ней не пересидеть. Но вам не сидится. Вам надо повсюду поспеть. Зачем вы вложили деньги в бордель? Зачем скупаете хабар? Ведь это гроши, мелочишка – «черные брызги» все это ваши, «булавки», «пустышки». Вы же только неприятности наживете. Вот решит Квотерблад, что вы ему недостаточно отстегиваете, – и наживете.
Глаза Нунана, по замыслу, должны были в ответ на эту тираду изумленно расшириться. Вместо этого они сузились, и лицо предпринимателя на мгновение окаменело, став каким-то сухим и жестким. Впрочем, всего лишь на мгновение – уже в следующее он широко улыбнулся и хлопнул нейробиолога по плечу.
– Ах, Хиллер, Хиллер… все время забываю, что вы из местных. А от местных ничего не скроешь. Телепатия у вас тут после Посещения развилась, что ли?
Злость Хиллера уже перегорела, и он угрюмо припал к стакану. Никогда не умел долго злиться. И держать удар. А ведь, если вдуматься, нет в жизни ничего важнее – разозлиться в правильное время и держать удар, когда больше держать уже нечего.
Нунан отхлебнул свою «Кровавую Мэри» и продолжил как ни в чем не бывало:
– Никогда не верил я во всю эту чушь с эмигрантами и репатриацией. Ведь вас сюда по программе репатриации направили, так?
Хиллер не ответил, но и без того все было понятно. В Хармонт никто добровольно не возвращался. Но их находили, извлекали из всех щелей, куда эмигранты пытались забиться последние двадцать лет, и сметали обратно поганой метлой. Говорили, они приносят несчастья. Хиллер в это не верил. Все несчастья, которые он мог принести, остались в Хармонте.
– И ведь отметьте, – добавил Нунан, словно подслушав его мысли. – И умнейшие люди в это верят. Валентин Пильман в это верит. Нарушения причинно-следственных связей. Статистические аномалии. А по мне – просто очередное проявление этой… как ее… что-то греческое.
– Ксенофобии, – устало подсказал Хиллер и опорожнил стакан.
О стекло стукнули подтаявшие кубики. Последний глоток и вправду оказался противным – вода наполовину с виски, и следующую порцию он заказал уже без льда.
– Вы устало выглядите, – заметил коммерсант. – Отдохнуть вам надо. На пикник съездить. Представляете, Барбридж открыл дело – пикники у Горячих Ключей, у Черной Скалы. Говорят, многие ваши сотрудники там уже побывали…
Хиллер и сам не заметил, как побелели пальцы, сжимавшие стакан.
– Отличное место для пикников – Горячие Ключи, – душевно продолжал Нунан.
Он даже закатил глаза, как будто в сладостном предвкушении.
– Я слышал, горожане часто там отдыхали до того, как… ну, вы сами понимаете. Вам, должно быть, было лет одиннадцать-двенадцать, когда все это началось? Не выезжали с семейством, так сказать, на природу? Или, допустим, с друзьями?
У Хиллера побелели уже не только пальцы, а и скулы. Казалось, вместо костей там кусочки льда, и этот лед режет тонкую кожу изнутри и вот-вот прорвется наружу.
– Чего вы хотите, Нунан? – тихо спросил он, глядя в стакан.
Светло-коричневая, янтарная жидкость в стакане чуть подрагивала, покачивалась – это дрожала рука. «Что вы знаете?» – хотел спросить Хиллер, но не спросил.
Нунан ответил сам.
– Чего я хочу? Я хочу, Хиллер, чтобы вы отдохнули. Съездили на пикник. Отличные у Стервятника пикники, весь город от них гудит… Да что там город.
Неожиданно предприниматель фыркнул, чуть не окатив рубашку Хиллера кровавыми брызгами «Мэри».
– Я говорил, что мы недавно общались с Пильманом? Так вот, он утверждает, что Зона – это остатки пикника, который у нас тут устроили инопланетяне. Высадились со своего космического корыта, траву потоптали, пожгли костры, разбросали конфетные фантики… Да. Правда, пикники разные бывают. Где фантики разбрасывают, а где и использованные гондоны. А в общем, мне нравится его концепция. Представьте: явились такие малолетние инопланетные гопники, натрахались, напились до зеленых чертей, поразбивали бутылок, наблевали повсюду «ведьмина студня», банки пивные разбросали по поляне… Дай бог, если не прикопали где-нибудь тут трупик одного из своих.
Хиллер вскинул голову. Лицо Нунана опять изменилось, как и речь. Куда делся сладкоголосый толстячок? Хищный человек перед ним сидел, и улыбался он хищно и хищно смотрел на Хиллера, а тот перед хищниками всегда пасовал.
– Чего вам надо? – повторил нейробиолог. – Чего вы хотите?
Предприниматель улыбнулся и послал стакан по стойке к бармену. Тот, уже зная вкусы постояльца, принялся сооружать очередную «Мэри».
– Я хочу, – тихо и ясно сказал Нунан, – чтобы вы скатались на пикник к Барбриджу и узнали, как они там с девочками зажигают, и откуда в городе появляется новый хабар. А еще я хочу вам кое-что показать. Ну-ка пошли.
Махнув бармену и сказав: «Запишите на мой номер», – толстяк ловко скатился с табурета и поспешил к двери. Хиллеру ничего не оставалось, кроме как поплестись за ним.

* * *

Ее звали Эва. Или Эвита, Вита. Мама Виты восхищалась Эвитой Перон, вот и назвала так дочку. Эва Ковальски. И она была совсем не похожа на аргентинскую красотку. Никаких жгучих черных глаз, никакой голливудской улыбки. Вита была сероглаза, с прямыми волосами цвета соломы, в которые мать всегда заботливо вплетала голубые ленточки. Косы расплетались, и ленточка терялась где-то ко второй перемене, сменяясь вылинявшей бейсболкой. Вита носилась с мальчишками по школьному стадиону (на футбольных воротах красовалась латунная табличка, извещавшая, что стадион построен на щедрые пожертвования папы Эрика), гоняла полусдувшийся грязный мяч, в заляпанных гольфах – один вечно спускался, обнажая тонкую лодыжку и до крови разбитую коленку. В их школе отчего-то все играли в европейский футбол, может, потому что отец Эрика был из Европы и в детстве так же гонял мяч, вот и поставил футбольные ворота. В соседних городках и в Джорджтауне ребята по большей части занимались регби, поэтому никакой спортивной команды у них так и не сложилось, играть-то, получается, не с кем.
Вита училась на два класса старше Геллерта и на два младше Эрика, но так уж получалось, что мяч они гоняли вместе, одной компанией. Геллерт, как младший, стоял на воротах в огромных, не по размеру, кожаных рукавицах. Он прилежно падал животом на мяч или подпрыгивал, но чаще пропускал голы. Отбитые ладони болели. Эрик щелкал приятеля по макушке. Вита щурилась и называла его смешно – «Гелек». Дома его имя никогда не сокращали, вот поэтому и получалось смешно. А так – Гелек и Гелек. Почти элемент «гелий». Или почти «Гелиос», греческий бог солнца. Что плохого? Даже когда на переменках вместо футбола Вита и Эрик перекидывались в теннис и посылали Геллерта за сбежавшими мячиками – ну и подумаешь, отчего бы и не принести? А если Джек и Джош, рыжие близнецы, однажды обозвали его «собачкой», так ведь Эрик первым дал Джеку подзатыльник и велел Геллерта не трогать. И еще раньше, когда был тот неприятный случай с отцом, и когда Геллерт впервые подумал, что Эрик ему как брат или почти как брат…
К своему седьмому классу Вита вытянулась, став ростом почти с Эрика, и у нее появились сиськи. Это изменило расклад. Теперь Эрику приходилось ходить, запихнув кулаки в карманы и оттопырив нижнюю губу, кидая мрачные взгляды на старшеклассников. А старшеклассники кидали взгляды на Виту. И косичек ей мать больше не заплетала, а делала красивую прическу с обручем. И в футбол она не играла, сидела на скамье и смотрела на игру, как старшие девчонки – но как-то наособицу, перекинув ногу за ногу, откинувшись, прищурившись, и чем-то теперь действительно походила на легендарную аргентинку. Эрик хмурился все чаще. Старшеклассники пялились все наглее. Геллерту было неловко до того, что краснела даже кожа на голове под волосами – но он тоже нет-нет да и поглядывал на проступающую под блузкой грудь Виты и на белую полоску трусиков, мелькавшую под юбочкой, когда девчонка перекладывала ноги: медленно, как будто специально, как будто подглядела это в каком-то фильме.
К середине года Вита уже почти не подходила к Эрику, поэтому Геллерт очень удивился, когда старший друг объявил:
– В субботу едем на Горячие Ключи. Отец разрешил взять джип.
– У тебя же прав нет, – резонно заметил Геллерт. – Тебе ж только пятнадцать, а права с шестнадцати.
– Права, не права, – буркнул Эрик. – Какая разница? Отец всех копов знает, они у него вот где.
Он сжал кулак, наглядно демонстрируя, где у отца копы.
– Пусть только попробуют остановить. Так что, ты с нами, нет? Вита тоже поедет.
Геллерт и так не собирался отказываться, а после этого согласился уже окончательно и бесповоротно. Ему поручили купить лимонад – всякие там «колы» и «спрайты», Вита любила «спрайт». Геллерт знал, что обычно старшеклассники берут на такие пикники пару ящиков пива, но Эрика спрашивать не стал. Наверняка т от сам все учел. Эрик был из тех, кто всегда все учитывают. И никогда не попадаются, даже если уводят из гаража отцовский «форд эксплорер» без разрешения – а уж тем более, если им разрешили.

* * *

Нунан притащил его на какую-то забытую богами окраину. Обшарпанные домишки скучились здесь в тени гигантской покосившейся водонапорной башни. Выходя из нунановского «пежо», Хиллер сощурился – ему на мгновение показалось, что на верхушке башни болтаются «мочала». Нет, почудилось, просто какое-то тряпье, зацепившееся за железный шест громоотвода. Парило. И жарило. От жары дрожал и струился над крышами воздух. Рубашка мгновенно промокла на спине и под мышками. Хиллер провел ладонью по затылку, ладонь стала липкой и влажной от пота. Отчего-то нестерпимо захотелось ее лизнуть.
– Так что вы мне хотели показать, Ричард? – сердито спросил нейробиолог.
Он уже злился, что так размяк там, в «Метрополе», и позволил себе дурацкую вспышку, и поддался на дурацкие, темные и нехорошие подначки Нунана. Это все Зона. Вот был честный предприниматель, делец, поставлял всякую электронику в институт, добродушно пил свой односолодовый виски… А как связался с Зоной и сталкерами, сразу потянуло от него кислым и гнилым душком – Дымами, прокоптившими завод, а теперь провонявшими и всю Зону.
– Вы ведь занимаетесь пифиями? – как ни в чем не бывало поинтересовался Нунан.
Говорил он легко и непринужденно, словно они сидели в директорском кабинете и обсуждали очередные поставки оборудования, а не стояли посреди пыльной, безлюдной улицы, куда, похоже, даже бродячие псы – и те не заглядывали. Краска на фасадах домов шелушилась, и повсюду слышался тихий треск. То ли какие-то насекомые в пожелтевшей траве, то ли трещало на солнце рассевшееся старое дерево.
– Скорее, «треножниками». Пифии – это только необходимая часть эксперимента.
– Инструменты? – уголками губ улыбнулся Нунан. – Измерительные приборы? Или препараты?
Нейробиолог пожал плечами.
– Мы пришли сюда, чтобы обсуждать моральные аспекты работы института? Им платят. Так же, как и лаборантам, которые еще пять лет назад ходили в Зону за хабаром – фактически, те же сталкеры. Но они получали зарплату и числились в штате. Вот и вся разница. Вы хотите поговорить об этом, Ричард? – сказал Хиллер, чувствуя, что вновь закипает.
Проклятая жара!
– Нет, Геллерт, – спокойно ответил Нунан, доставая платок и промокая лоб. – Как вы уже поняли, я хочу вам кое-что показать.
Он поднялся на крыльцо ближайшего дома, придерживаясь за некогда синие, а теперь серые перила. Хиллер ожидал ужасного скрипа, но крыльцо промолчало, словно почуяло хозяйскую ногу. Зато когда начал подниматься Хиллер, оно взвизгнуло, как собака, которой наступили на больную лапу. Нейробиолог вздрогнул. За стеклянной дверью (одно стеклышко было выбито и заменено картонкой) открылась гостиная, довольно большая, с пыльными шторами на окнах, пыльным ковром и пыльным камином. Пыль была потревожена только на узком участке между ковром и лестницей. Лестница вела вверх, наверное, к хозяйским спальням, и вниз, в подвал, – там обычно размещались стиральные и сушильные машины, стоял бойлер и прочая техника. Хиллер остановился в нерешительности, топчась по ковру. Нунан развернул к нему белый в полумраке овал лица и сделал знак идти следом. Вздохнув, нейробиолог зашагал к лестнице и начал спуск. Ступеньки, молчавшие под ногами Нунана, под его ботинками пели на все лады.
Внизу обнаружились железная дверь, табуретка и сидящий на табуретке амбал в майке и цветастых гавайских шортах. На руках и плечах амбала курчавилась жесткая черная шерсть, и во рту торчала потухшая сигарета. Амбал, казалось, дремал – но, заслышав шаги, распахнул глаза и беспокойно задвигал сигаретой. Разглядев Нунана, он успокоился, коротко кивнул и сдвинулся вместе с табуретом, открывая проход к двери. Коммерсант стукнул о железо четыре раза. Изнутри застучало, залязгало, и наконец дверь распахнулась. Внутри было темно. Хиллеру пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, и он тут же чуть не загремел вниз, потому что тут была еще одна лестница. Нунан впереди тихо ругнулся и взял спутника за руку. Ступеньки здесь, судя по ощущениям, были уже каменные. Пахло плесенью, крысами, свечами и машинным маслом. Внизу замаячило пятно желтого света, тусклого, вроде бы свечного или, может, каминного. Хиллер неслышно хмыкнул. «Все любопытственней и любопытственней», – подумал он и попытался понять, страшно ли ему. Страшно не было. Было отчего-то смешно, как будто посреди институтского коридора он наткнулся на сходку заговорщиков в черных балахонах и масках.
«Все-то и дело в том, – подумал он, осторожно ступая следом за Нунаном, – что Зона проста. Мы тут крутим вокруг нее, вертим что-то такое наподобие теории всемирного заговора, а на самом деле она просто есть. Верно подметил этот Пильман. Остатки пикника. Зона есть, как груда мусора или лужа блевоты. И, конечно, крысы. Там, где есть мусор, всегда заводятся крысы».
Кажется, именно встреча с представителями этого семейства грызунов ему и предстояла.

Внизу горели не свечи и не камин, а керосиновая лампа. Полукругом выстроились тени, в которых смутно угадывались человеческие фигуры, а в центре, на бетонном полу, стоял… «треножник». Стоял, мелко вибрируя и гудя, совсем как у них в лаборатории. На «треножнике» восседала пифия. Еще девчонка, лет пятнадцати, мулаточка: смуглая, а теперь пепельно-серая от тусклого света и от усталости кожа, черные завитки волос, задорные маленькие груди с темными бусинками сосков… Пифия была обнажена по пояс, ноги и верхняя часть «треножника» покрыты какой-то клетчатой тряпкой. Пухлые влажные губы девочки были раскрыты, из них вырывался привычный полукрик-полустон, иногда переходивший в почти ультразвуковой визг. Судя по состоянию пифии, сеанс длился уже не меньше четверти часа. В подвале остро пахло потом, горелой проводкой и мятной жвачкой, и чуть ощутимым грозовым привкусом озона, как всегда рядом с работающим «треножником».
Нунан, по-прежнему державший Хиллера за руку, протиснулся в угол. На них оглянулись, но ничего не сказали. Пришли люди, значит, так и надо, а если не надо, не пришли бы.
Пифия тонко и жалобно вскрикнула. От толпы отделился человек в балахоне – тут Хиллер чуть не фыркнул, но, присмотревшись, обнаружил, что никакой это не балахон, а грязный медицинский халат. Человек держал в руке стальной поднос, а на подносе – нейробиолог пригляделся – были выложены «булавки». Синие, а в этом свете почти черные, чуть искрящие и напоминавшие граненых агатовых головастиков.
Человек в халате взял с подноса одну из «булавок» и, сжав между большим и указательным пальцами, поднял над головой. «Булавка» молчала. Хиллер видел такие в лаборатории Саакянца, там целые шкафы были забиты «булавками», молчаливыми и говорящими, и говорящими только в направленном магнитном поле, и еще всякими.
Однако то, что произошло следом, Саакянцу в голову наверняка бы не пришло. Человек в халате аккуратно, можно сказать, методично воткнул «булавку» под правый сосок пифии. Выступила одинокая капелька крови. Крик оборвался на высокой ноте… а «булавка» замерцала разноцветными, красными вперемешку с зелеными, огоньками. «Булавка» заговорила.

На улице, стоя в скупой тени акации, Хиллер дрожащими пальцами вытянул из пачки сигарету. Пачку ему услужливо протянул Нунан, хотя сам курить не стал. Щелкнув зажигалкой, коммерсант поднял к губам Хиллера бледный в солнечном свете огонек. Нейробиолог жадно затянулся, закашлялся и хрипло спросил:
– Вы давно это знаете?
Нунан неопределенно пожал плечами и, привстав на цыпочки, качнулся с носка на пятку.
– Что «это»? Что «булавки», пифии и «треножники» связаны? Да, давно. Собственно, это выяснил Эрни. Не знаю, с чего бы ему пришла в голову такая экзотика – втыкать в пифию «булавку» во время сеанса…
Тут Нунан нехорошо ухмыльнулся, как будто на самом деле был прекрасно осведомлен о необычных фантазиях Эрнеста, прежнего владельца «Боржча».
– Эрни нужно было одно – увеличить стоимость товара. Говорящие «булавки» ценятся выше. Что касается остального…
– Вы понимаете, что Саакянц бы родную мать продал за такую информацию? – перебил его нейробиолог.
Нунан поднял на Хиллера блестящие глаза и, не скрывая веселья, спросил:
– А зачем мне нужна родная мать Саакянца?
– А что вам нужно? – в третий раз повторил Хиллер.
Он снова, преодолевая кашель, втянул горьковатый дым «Голуаза». По рукам пробежал холод, голова чуть закружилась. Давно не курил. Да и никогда по-серьезному не курил, если честно – так, баловался.
– Я вам уже сказал, – раздельно произнес Нунан. – Мне нужно, чтобы вы отдохнули. Съездили на пикник в ближайшие выходные. На Горячие Ключи. Там до Зоны рукой подать.
Коммерсант вздохнул и продолжил с фальшивой задушевностью, свойственной работникам похоронных бюро и служб государственной безопасности.
– Мне нужно знать, Хиллер, как в мой город попадает хабар, – сказал он. – И вы мне в этом поможете. А я помогу вам. Каково: «Геллерт Хиллер, первооткрыватель тайны „булавок“»?
Почему-то тут Хиллеру представился Страшила Фрэнка Баума, с мозгами из булавок и иголок. И он рассмеялся. Возможно, это был слегка истерический смех, но любой смех лучше слез. Так когда-то говорила миссис Хиллер. Его мама.

* * *

Главное было – ускользнуть незаметно, потому что ни на какие Горячие Ключи отец его, конечно, не отпустил бы. Мама бы отпустила. Мама бы отпустила, кажется, куда угодно, хоть в Австралию, хоть в Нарнию – потому что в мыслях у нее сначала был большой дом и его хозяин, потом не-разозлить-отца, потом Малышка, потом постирать-прибрать-приготовить, и только потом, может, на десятом или одиннадцатом месте, Геллерт. Немного обидно. Так, чуть-чуть.
Мальчик закусил губу и прошелся перед крыльцом, заложив руки за спину, как заключенный на прогулке. Это было даже интересно. Представим, что он бежит из тюрьмы… Или из концлагеря. Раскатистый храп отца, пришедшего со смены и без завтрака сразу завалившегося в кровать – рычание сторожевых собак. Грохот посуды на кухне – шаги надсмотрщиков. Пронзительный рев Малышки сошел бы за вой сирены тревоги, но Малышка, к счастью, сладко спала после ночного концерта. А вот у Геллерта слипались глаза… Ничего. Беглецы еще и не такое терпят. Бросаются с крепостной стены в море, соленая вода обжигает их растертые кандалами ноги, дыхания не хватает… Под подошвами сандалий мягко шуршала щебенка, как волны того самого моря. Ничего. Надо потерпеть. Стиснув зубы, нырнуть в сарай, где он спрятал пластиковый пакет с банками шипучки…
Сквозь щелястые стены косо падали солнечные лучи. Некоторое время Геллерт постоял на пороге, щуря глаза и привыкая к полумраку, потом уверенно полез под верстак и вытащил пакет. Верстак поставил здесь отец, но никогда на нем не работал. Вообще отец только вкалывал на заводе, приходил, пропахший Дымами, быстро хлебал суп и спал до вечера, а потом снова уходил. Даже не ругался с мамой, как раньше. Скучная жизнь. У Геллерта будет совсем другая.
Он выскочил из сарая, не забыв притворить за собой дверь, и по тропинке между яблонями побежал к большому дому. Пакет с банками больно колотил по ноге. Солнце забралось уже высоко. На подъездной дорожке виднелись следы шин. В гараже гудел мотор «форда» и слышались голоса. Кроме Эрика и Виты, ехали Джек и Джош. Близнецы забежали к ним, а за Витой надо было заехать. Геллерт понимал, что это тоже не просто так: Эрику хотелось с форсом подкатить к дому Виты, а Вите хотелось выйти и усесться в «форд» на глазах у всех соседок, чтобы те восхищались и завидовали.
– Ну, давай, чего ты там копаешься! – сердито крикнул Эрик, высовываясь в водительское окошко.
Он уже вывел «форд» из гаража и ткнул пальцем через плечо, указывая на заднее сиденье. Геллерт вздохнул. Значит, придется втиснуться между Джошем и Джеком, и они всю дорогу будут над ним прикалываться. А Вита с голыми плечами будет сидеть рядом с Эриком и, может, даже положит руку ему на колено. Мальчик шмыгнул носом и поволок тяжелый пакет к машине.

Над Ключами дрожало небо. То есть, конечно, не над ключами, а над белыми скалами, у подножия которых были ключи, и не небо, а раскаленный воздух. Но все равно казалось: там, по ту сторону, что-то есть, и это что-то проплавляет дорогу сюда, к ним. Геллерт передернул плечами и быстрей потащил сумку-холодильник с банками в тень скалы. Сухая трава царапала под коленками. Здесь было любимое всеми хармонтцами место для пикников, и на земле то и дело попадались следы: угли от мангалов, вывернутая колышками палаток трава, кострища. Геллерт, если честно, не понимал, что такого хорошего в Ключах. Вода мутная, зелено-серая, вонючая, с какими-то хлопьями и, главное, горячая – в жару купаться сомнительная радость. Скалы, если издали смотреть, красивые, а вблизи все изрисованные граффити и глупыми надписями, типа «Президент – дерьмо» и «Шаня, я люблю тебя». Когда менялся ветер, от Серной расщелины нестерпимо несло тухлыми яйцами. Колкая трава. Кучки песка, словно тут поработала бригада кротов. И выгоревшее от зноя дрожащее небо с одиноким крестом хищной птицы над головой.
Эрик вытащил из машины магнитофон и врубил музон, что-то панк-роковое, из старого. Джек и Джош, скинув майки и шорты, уже плюхнулись в источник – яму у подножия скалы наподобие ванны, только шире и глубже. Они барахтались, взбивая желтую пену, и вопили:
– Давайте к нам в джакузи.
Вита в белом сарафане и больших солнечных очках вела себя, как королева на вечеринке дворников и сталеваров. Она уселась в шезлонг, заботливо выставленный Эриком, скрестила ноги и лениво откинула голову, разбросав по спинке светлые пряди. Эрик угрюмо стоял рядом и явно не знал – то ли идти купаться, то ли торчать тут, в тени, рядом с Витой. Когда Геллерт с сумкой подошел, Эрик обернулся к нему и тут же окрысился:
– Ну что, дотащил? Я думал, ты там до ужина провозишься.
В холодильнике было пиво в банках. Эрик открыл одну, едва не заляпав пеной белый сарафан Виты, и протянул девчонке. Та только фыркнула:
– Ничего умней не придумал? Жара такая… Мама меня убьет, если заметит.
– Тогда пойдем купаться?
– Ну его. Там эти павианы всю воду перемутили.
Назревал кризис. Геллерту было даже интересно: что дальше? Предложит ей пойти за скалу целоваться? Или чего покруче? Старшеклассники сюда приезжали именно за этим. Вообще странно, что субботним утром они были на Ключах одни. Ах да, сегодня же матч…
Геллерт взял себе пиво и, присев на теплый валун, принялся прихлебывать маленькими глотками. Пена пощипывала нос. Настроение улучшалось. Вита, открыв себе «спрайт», теперь подняла на лоб очки и глядела на источник, где Джек и Джош прыгали в воде, как два веселых бабуина.
– Может, покурим? – предложил Эрик, опускаясь на корточки рядом с шезлонгом.
– У тебя что, травка? – хмыкнула Вита.
– Нет. Кое-что покруче.
Он с таинственным видом запустил руку в поясную сумку – пижонскую, кожаную, в ковбойском стиле – и вытащил оттуда несколько разноцветных пакетиков наподобие тех, в которых продавались растворимые соки.
Глаза Виты расширились.
– Ух ты… спайс?
– Спайс, – гордо улыбнулся Эрик.
По спине Геллерта пробежал холодок, хотя камень был нагрет на солнце, а от скал несло жаром. Он слышал про спайс, но никогда не видел – не говоря уж о том, чтобы попробовать. Отец не раз ругался, клял «долбанутых торчков». Спайс делали из каких-то отходов химического производства на заводе, и подпольные лаборатории то и дело накрывала полиция. Пару раз даже останавливали все производство, и приезжала комиссия из столицы штата.
– Откуда у тебя? – выдохнул Геллерт.
Эрик снисходительно улыбнулся.
– Места надо знать. Так что, покурим?
Глазастые Джек и Джош уже выскочили из бассейна и мчались к ним, рассыпая во все стороны вонючие брызги. Вита взвизгнула и закрылась руками. Эрик рассмеялся. Солнце, вынырнув из-за скалы, отразилось в источнике и зажгло на воде слюдяную пленку. Дело шло к полудню. Суббота, одиннадцатое августа, последний год до Посещения.

* * *

Они выехали на рассвете колонной. Прокатились мимо кладбища, и половина туристов испуганно сжалась, занавесив окна, а половина, напротив, приникла к заляпанным стеклам. Хиллер боялся кладбища. Он знал, что никто не придет к нему оттуда, потому что родители были похоронены не здесь – а та, что могла бы прийти и, прижавшись белым лицом к окну, взглянуть укоризненно – у той не осталось тела, матрицы, с которой Зона лепила манекен. И все же Хиллер не смотрел. А кладбище в розовых утренних лучах казалось совершенно невинным: подумаешь, разрытая земля и несколько покосившихся памятников. Туристы разочарованно отвернулись и загомонили, обмениваясь впечатлениями. Хиллер уставился на спинку переднего сиденья. Саакянц, восседавший там, с трудом вывернул шею и ободряюще улыбнулся коллеге.
Когда приехали на место, скалы были еще синими, и от них тянулись длинные тени – а в остальном все выглядело так же, как двадцать два года назад. Ах нет. Не так. За Серной расщелиной, над желтой дымкой испарений, виднелся длинный унылый забор из колючей проволоки. Над забором торчали редкие вышки с прожекторами, и тянулась вдоль него пыльная грунтовка, по которой регулярно разъезжали на армейских джипах и броневиках ребятки Квотерблада, «жабы» в местном диалекте. Со скал все это отлично просматривалось, а если поглядеть в бинокль, то видны были даже белые кости на серой земле: лошадиные, как быстро определил Хиллер.
Туристочки в шортиках, купальниках и неизменных ожерельях из «черных брызг» выскочили из автобуса и сразу бросились смотреть на кости, выдирая друг у друга бинокли. Там поднялся восторженный визг и писк. Саакянц, довольно хлопнув себя по выдающемуся во всех смыслах животу, сполз с дерматинового сиденья и полез за спортивной сумкой. Хиллер, не взявший с собой ни купальных трусов, ни полотенец, спрыгнул на сухую землю и пошел к источникам.
Здесь тоже все изменилось – стояли палатки, буфет с прохладительными и горячительными напитками, бегали полураздетые официантки и официанты-мулаты, все в белом. Пикник, веселенький такой пикничок. Смотреть на мутно-зеленую чашу источника ему не хотелось, но взгляд невольно все возвращался и возвращался туда, к желтой кромке и серной воде, и чудилось…
Набежавшая официантка с подносом в последний момент увернулась, мило сверкнув зубками, и предложила мохито. Хиллер поблагодарил и взял запотевший стакан. Когда он вновь оглянулся, в бассейне побольше уже сидели парочки. Бассейн поменьше целиком заполнила огромная туша Саакянца. Щурясь на встающее из-за скал солнце, – оно зажгло веселые блики на колючей проволоке, огораживающей Зону от любопытства своих и чужих, – Хиллер подошел к коллеге.
Тот лежал в источнике, колышась, как огромная водоросль. Или даже как масляное пятно в тарелке супа. Смуглая кожа Саакянца, плотно натянутая на слои жира, так и лоснилась, словно натертая бальзамом. Черные влажные глаза довольно щурились. Отставив стакан, Саакянц похлопал себя по выступающему из воды пузу, пустив мелкие волны.
– А ты что? – спросил он. – Давай разоблачайся и залезай.
Хиллер представил, как плещется в одной цистерне с Саакянцем, и мысленно содрогнулся. Вытер со лба пот. Рубашка под мышками и на спине уже промокла, с верхней губы стекало соленое.
– Горячо.
– Так и правильно, что горячо, – обрадовался Саакянц. – Должно быть горячо и влажно. Ты же биолог, должен знать: тепло и влага – идеальные для жизни условия. Практически первичный океан…
Хиллер, выпрямившись, приложил руку козырьком ко лбу и вгляделся в грунтовку. По грунтовке катился столб пыли. Похоже, ехал патруль.
Нейробиолог покачал головой. Как это Нунан себе представляет? Ну ладно, сидели с ними в автобусе двое – известный Рыжий Рэд Шухарт и какой-то пацан. Оба со здоровенными рюкзаками, с какими на пикник не ездят. И что? Как они тут полезут – через колючку, через вышки? Нет, что-то наш темный делец напутал. Или уйдут в скалы? А что в скалах? И, кстати, где…?
Хиллер завертел головой, отыскивая бывшего сталкера и его подопечного. Саакянц воспринял это по-своему.
– Девочек выглядываешь? Ты на туристок не гляди. Туристкам сталкеров подавай. Да поободранней. Мы для них так, тьфу, никакой романтики. Лучше приглядись к официанткам. Есть такие, что очень, очень не прочь, а вон в той палатке с зеленым тентом…
Хиллер снова присел на корточки и уставился на могучую вздымающуюся грудь физика. При каждом его вдохе и выдохе о берег чаши плескала волна.
– Пикник, – тихо сказал нейробиолог, борясь с внезапной сухостью в горле. – Ты слышал, Боб, о теории Пильмана? Он, оказывается, считает, что у пришельцев тут тоже был пикник. У нас пикник, и у них пикник. У нас бутылки, у них «пустышки». У нас консервные банки, у них «комариная плешь». Интересно, что современная физика думает в этой связи о Золотом Шаре? Это что – гигантская таблетка антипохмелина, выкатившаяся ненароком из кармана у одного из наших гостей?
Саакянц как-то подобрался, и стало вдруг видно, что он не жирный, а мощный, а глаза у него не масляные, а ясные и острые.
– Современная физика о Золотом Шаре в этой связи не думает, – с расстановкой сказал он. – Но если бы кое-кто почаще читал «Доклады» и участвовал в семинарах, то знал бы, что мы таки сделали общую запись Зоны. И есть там один забавный пик… твоих, между прочим, пи-волн, и моих… в районе карьера.
– А с этого места поподробней.
Физик восстал из воды, как кит, всплывающий за глотком воздуха. Волна окатила ботинки Хиллера. Саакянц, впрочем, уже осел обратно, упершись локтями в кромку бассейна.
– Имеется у меня мыслишка. Забавная мыслишка. Этот Шар, «машина желаний»… Короче, если «треножники» у нас излучатели, то Шар усилитель и ретранслятор. А вот что он транслирует…
Хиллер уже открыл рот, чтобы рассказать о пифии в подвале и о «булавках», когда произошло сразу несколько событий. К первому столбу пыли на грунтовке прибавился второй, двигавшийся собрату навстречу. Сощурившись, нейробиолог разглядел, что со стороны города мчится «лендровер», а из-за скал – армейский броневик. Он еще успел мысленно посочувствовать «жабам», запертым в стальном ящике броневика, когда обе машины съехались. Пыль ненадолго закрутилась огромным смерчем, скрывшим и джип, и броневик. Когда дымка рассеялась, стало видно, что из джипа выскочили какие-то фигуры. Ветер, дунувший от расщелины, донес серную вонь и человеческий крик.
Хиллер отряхнул штаны и ринулся к смотровой площадке, прыгая с камня на камень. Взобравшись туда, он совершенно не по-джентльменски вырвал бинокль из рук грудастой блондинки в красной блузе и приставил к глазам.
На грунтовке творилось что-то странное. Вывалившийся из джипа уродливый, страшный старик на костылях орал и то и дело махал руками, чуть ли не роняя костыли. Двое дюжих парней, галопом обогнув расщелину, подбежали к автобусу и принялись кричать на водителя и на женщину-гида. Третий, оставшийся на дороге, подпирал старика. Из броневика вылез Квотерблад, за последнюю неделю, кажется, еще больше пожелтевший, как скверная бумага или негодная, плохо выделанная горностаевая шкурка. За его спиной топтались двое молодчиков в голубых касках. Мерзкий старик орал на Квотерблада. Квотерблад слушал спокойно, а потом, обернувшись, кивнул своим. Те попрыгали на броню, и их машина понеслась обратно к скалам. Старик, окончательно разроняв костыли, плюхнулся на дорогу, вцепился руками в клочки редких седых волос и заплакал.

* * *

Случай с отцом был еще в младшей школе. Всех родителей приглашали в школу, чтобы они рассказали о своей работе. Когда пришла очередь отца, он не хотел идти, долго отнекивался, и мама даже заплакала – у всех папы как папы, а у нас такой бирюк.
– И что такого, – всхлипывала она, – ты же не на пособии сидишь, не наркотиками торгуешь. Работа, как любая другая, и все вы, приходя с завода, одинаково воняете и одинаково пьете, и кто там в цеху вкалывает, а кто мусор разгребает…
Отец тогда впервые в жизни ударил мать. Вроде бы несерьезно – отвесил пощечину, причем тыльной стороной руки, у той едва голова дернулась, но Геллерт подбежал и с криком вцепился в куртку отца, а потом они с мамой выбежали и вместе побежали к большому дому, а из флигеля за ними неслись крики и звон разбитой посуды…
В общем, Геллерт не рассчитывал, что отец придет на урок. Но он пришел. Большой, угрюмый, в аккуратном коричневом пиджаке – своем парадном, отглаженном и отстиранном и все же едва ощутимо пахнувшем Дымами.
Пришел и рассказал, как работает у печи, сжигавшей производственные отходы. Рассказал толково и серьезно, иногда хмуря широкий лоб и рубя воздух рукой, и Геллерт даже обрадовался – как отец, оказывается, классно разбирается во всех требованиях безопасности, во всех этих заслонках и температурных графиках. Потом отец ушел. После уроков Геллерта окружили на школьном дворе. Поначалу просто его одноклассники, которых он легко отпихивал руками, потом присоединились ребята постарше, в том числе Джек и Джош. «Мусорщик, – кричали они, скаля рыжие бабуинские морды. – Мусорщик, мусорщик!» И пели, и приплясывали вокруг него, как настоящие бабуины. Он попытался вырваться из круга, его отшвырнули назад, кто-то пнул рюкзак и оттуда вылетел не съеденный на обеденном перерыве сандвич с вялой зеленью и колбасой. Все расхохотались, загоготали, на колбасу наступили… и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не пришел Эрик. Он отвесил всего пару подзатыльников, и толпа разбежалась. Подошел к сидящему в пыли, размазывающему слезы и грязь по лицу Геллерту, протянул руку и сказал: «Ну, чего сидишь?»
С тех пор никто и никогда больше не называл его Мусорщиком. Никогда, вплоть до того дня…

* * *

От скал протянулись зубчатые лиловые тени. Наверное, это было красиво – кирпично-красная земля, белые утесы, окрашенные закатом в розовый, с горящими макушками, и глубокая синь под ними. Вода в источниках подернулась трепетным серебром. Да, вероятно, это было красиво, но Хиллер не замечал красоты. Он сидел на корточках в «целовальнике» – маленькой пещерке, известной всем хармонтским подросткам. В последнее время пещерку, кажется, использовали не по прямому назначению, а как отхожее место. В углу виднелись рваные газетные клочья, какая-то дрянь. Поморщившись, Хиллер посмотрел на дорогу.
Автобус укатил часа три назад, когда прибыли миротворцы и оцепили скалы. Туристов загнали в транспорт чуть ли не пинками, но Хиллер, знавший эти утесы лучше любого из молодчиков в касках, легко ускользнул. Он видел, как Саакянц на ступеньке автобуса ворочает тяжелой головой, выглядывая его в толпе. На мгновение захотелось спуститься туда, к людям, и не ввязываться, но нейробиолог быстро переборол искушение. Непонятно как, но всем отдыхающим у Ключей уже стало известно, что Рыжий Шухарт пошел за Шаром. Да не просто пошел, а прихватил с собой сыночка Стервятника, Арчи, кровиночку – того самого высокого паренька в автобусе.
Хиллер не очень понимал, зачем остался здесь. Не ради Нунана. Конечно, не ради Нунана. И теперь, когда внизу патрулировали голубые каски, надежда первым увидеть возвращающихся сталкеров и расспросить их тоже была слаба. И все же он решил остаться. Почему?
Серебряный резервуар с горячей сернистой водой так и притягивал взгляд. Чтобы отвлечься, Хиллер привалился к холодной каменной стене, вытянул ноги и стал думать. Он думал о Шаре. В сущности, весь Хармонт думал о Шаре, мечтал о Шаре, вожделел Шар – или, в случае скептиков, насмехался над Шаром и презирал тех, кто верил в Шар. Непоколебимый Саакянц сказал, что Шар – это ретранслятор. Если так, то можно предположить, что через него поступают сообщения с далеких небес, откуда выпали и куда умчались пришельцы. Поступают, передаются на «треножники», их считывают пифии, потом информация записывается на «булавки»… хотя у пришельцев все, конечно, выглядит иначе. «А что, – подумал Хиллер, – если наоборот? Если правы те, кто утверждает, что вся эта дрянь, которой набита Зона, – по сути шпионское оборудование? Если пришельцы собирают информацию о планете, прежде чем… Прежде чем что? А, неважно. Собирают информацию, так. Тогда получается, что источник информации вовсе не далекий маяк на седьмых небесах, а наши пифии. Они передают сигнал на „треножник“, „треножники“ – на Шар… Вот что. А те, кто приходят к Шару? Те, кто просят у Шара? „Треножников“ там никаких нет, но, может, на близкой дистанции Шар работает без всяких „треножников“. Допустим… Но тогда у нас получается что, господа? Тогда получается, что пришельцы не просто собирают информацию. Получается, они уже  изменяют наш мир. Сообразно просьбам и желаниям нашим. А дай-ка нам, добрый боженька, злата и крепкого здоровья, а врагам нашим дай прострел и лихорадку… Тогда получается, страшная вещь этот Шар. Говорят, Стервятник до него доходил. Но что может пожелать Стервятник? Денег, удачи, ну, детям здоровья и успеха в делах. А в первую очередь, конечно, денег. Деньги – не опасно. А пусти к Шару, скажем, Нунана… У Нунана все в голове поинтересней, конечно, но и Нунан не так страшен. А пусти какого-нибудь генерала… или капитана. Пусти хоть того же Квотерблада. Хотя Квотерблад устал, измотался, отпуска бы себе пожелал Квотерблад, и все. Но найдутся ведь те, кто и не отпуска…»
Хиллер и сам не заметил, как начал клевать носом. По ногам потянуло холодом. Тени у подножия скал стали еще гуще, часовые включили фонарики, и сумрак то и дело вспарывали узкие желтые лучи. Бассейны съела тьма, потом добралась и до забора с колючей проволокой, и до самой Зоны. Некоторое время Зона и тьма спорили, кто сильнее, но все же последняя победила, оставив противнице россыпь неверных сине-зеленых огоньков в развалинах завода и голубое зарево «ведьмина студня».
На небе высыпали звезды. Но их Хиллер уже не увидел – он спал.

* * *

На первый взгляд казалось, что девочка – девушка – спит. Но нельзя спать, плавая лицом вниз в парящей чаше источника. Если ты, конечно, не русалка или не амфибия, а девочка-девушка не была ни тем, ни другим.
Геллерт завороженно смотрел, как колышутся в воде ее волосы. Светлые, они теперь намокли и казались почти черными. Или это оттого, что наступил вечер, и все поблекло или, наоборот, налилось густой чернильной тьмой?
Светилось белым тело. Геллерту не хотелось приглядываться, он и так знал, что нежную кожу мертвой усеивают ссадины и синяки.
«Это аллергия, – сказал мертвым голосом Эрик. – Кто же знал, что у нее аллергия на „синьку“? Сосуды полопались… а потом она потеряла сознание и захлебнулась».
«Синька» – второе название «спайса». Может, и так. Может, у Виты действительно была аллергия, и синяки – просто полопавшиеся сосуды, а кровь и блевота в бассейне… нет, просто пена, серная вонючая пена.
Сам Геллерт проснулся под скалой. Судя по запаху и по дряни, залепившей подбородок, его вырвало. Болели отлежанная рука, щека и вообще половина тела. Он встал, пошатнулся, икнул, неверными шагами подошел к воде… и увидел Виту и остальных. Наверное, надо было что-то сделать: закричать, заплакать, убежать. Позвать на помощь? Но в голову лезли только дурацкие мысли, вроде того, что Вита была очень гордая, и ей бы не понравилось то, как они пялятся на нее сейчас – голую, нелепую и распластанную, словно лягушка в пруду. Геллерт сглотнул скопившуюся во рту горечь и поднял глаза.
На верхушках скал еще горел закат, но равнина уже засинела, и белой лентой тянулась дорога в город. А справа довольно далеко, виднелись темные заводские корпуса. Над ними желтым облаком стояли Дымы, не сдающиеся даже темноте.
– Надо что-то делать, – сказал Эрик и непонятно зачем посмотрел на Геллерта.
Джек и Джош молчали, в кои-то веки утратив сходство с бабуинами и оттого странно похожие на людей.
– Если решат, что это сделали мы, тебе ничего не будет, – продолжал Эрик, не отводя взгляда. – Ты еще мелкота. А нас будут судить.
Он был странно спокоен, только щека подрагивала.
– Папа этого не переживет.
Джек и Джош, дружно приоткрыв измазанные рвотой рты, заревели, как обиженные трехлетки. Так ревела Малышка, когда ей хотелось есть или нужно было поменять памперс.
– Твой отец во сколько выходит на смену? – спросил Эрик, по-прежнему глядя на Геллерта.
Тот переступил босыми ногами по колким камешкам и пожал плечами. Причем тут его отец?
– У него сегодня и завтра выходной. Работает сменщик. Заступает с девяти вечера. А что мы…
– Ты сможешь запустить печь?
– Печь работает непрерывно, – тихо ответил Геллерт, все еще не понимая.
Ветер дунул от расщелины, холодный и пахнущий серой. Мальчик задрожал. Темнота, белое пятно тела в воде – почему ее до сих пор не вытащили? – сосредоточенное лицо Эрика, его плечи, голые, обгоревшие на солнце… У Эрика всегда все было просчитано. Кажется, он начинал понимать.
– Мы положим ее в багажник. Джек и Джош знают, где в заборе дырка, там рабочие выносят реактивы. Протащим ее в дыру. Конечно, лучше бы твой отец нам помог, но если ему стукнет донести в полицию…
– Что ты… – хрипло выдавил Геллерт и, поперхнувшись, замотал головой. – Нет. Эрик, нет. Все же видели, как она уезжала с нами.
Эрик подошел к нему, легко и бесшумно ступая по камням, наклонился и заговорил, пахнув карамельным душком «спайса».
– Понимаешь, – серьезно сказал он, – дело об убийстве заводят, если находят труп. А если трупа нет, нет преступления. Такое у них правило. Я же готовлюсь на юридический. Я знаю.
«Мусорщик, – вспомнил Геллерт. – Мусорщик-мусорщик, они называли меня мусорщиком, а Эрик им запретил. Зачем?»
Ответа на вопрос у него так и не нашлось – ни в тот день, ни позже.

* * *

Привалившись к ребристому камню, Хиллер спал, и ему снился сон. Ему снились двое людей, один повыше, другой пониже, один стройный, другой – жилистый крепыш, но оба одинаково покрытые запекшейся грязью и коростой. Люди стояли на краю карьера. Сверху вовсю жарило солнце, в карьер спускалась разбитая гусеницами дорога. Справа от нее поднимался белый, растрескавшийся от жары откос, а слева откос был полуразрушен, и среди камней и груд щебня стоял, накренившись, экскаватор. Ковш его был опущен и бессильно уткнулся в край дороги. Ничего больше на дороге не было видно, только возле самого ковша с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки, похожие на толстые литые свечи, и множество черных клякс виднелось в пыли, словно там расплескали битум. 
И еще здесь пахло Дымами. Дымов не было видно, потому что завод не работал уже двадцать один год, и воздух над карьером был чист и лишь чуть заметно дрожал от жара, но запах Дымов, неистребимый, въедливый, как кислота, никуда не делся. Дымами пахла земля, дорога, белый откос, ковш экскаватора, и люди на краю карьера тоже пропахли Дымами.
Один из людей, постройней и помладше, восторженно закричал, присел на корточки и обеими руками заколотил по земле. Затем вскочил, расстегнув все молнии, сорвал с себя куртку, и приплясывающей походкой двинулся вниз, к экскаватору. Он ничем не был похож на Эрика, и все же во сне Хиллеру ясно представилось, что это Эрик, что это он поет, и смеется, и вприпрыжку бежит вниз. И что это его, Эрика, хватает жадная пустота, притаившаяся в тени ковша, хватает, вздергивает в воздух и скручивает, как хозяйки скручивают белье. 
Во сне Хиллер зажмурился. И тогда, сквозь сомкнутые веки, впервые заметил Шар. Шар лежал под дальней стеной карьера среди старых куч породы. Он был не золотой, а, скорее медный, тяжелый, тусклый, совсем не похожий на блестящую новогоднюю игрушку с гигантской елки, которую Хиллер всегда представлял, думая о Шаре.
Открыв глаза, Хиллер увидел, как второй сталкер отбросил флягу, сунул руки в карманы и тоже начал спускаться в карьер мимо страшных черных клякс, мимо насытившейся пустоты. Затем, увязая в рыхлой щебенке, он двинулся к Шару. Он шел и что-то говорил, и, хотя расстояние было огромным и Хиллер никак не мог услышать его, но все же услышал.
«Счастье , – говорил выживший сталкер, – счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!» 
Сквозь медь Шара прорвалась многоцветная, нестерпимо яркая радуга – и Хиллер проснулся.

Он не сразу понял, сколько проспал. Над равниной горело ржавое зарево: то ли рассвет, то ли уже закат следующего дня. Саднила правая щека и отлежанная рука, и вообще правая половина тела. Он встал, пошатнулся – ногу прострелило тысячей игл – и, прихрамывая, двинулся по скальной тропке вниз. Не было видно ни миротворцев, ни их техники. Никого не было на пыльной равнине, полыхавшей багровым огнем.
Вода в бассейнах налилась свинцом и почти не курилась. В чаше побольше плавало тело с темными распущенными волосами, нагое и белое. Хиллер вздрогнул и споткнулся. Не удержавшись на крутом склоне, больно сел на задницу и последние несколько шагов прокатился в ливне щебенки и пыли. Поднявшись, поспешно захромал к источнику. Утопленницы в нем не было. Зато над водой, тихо гудя, висел Золотой Шар.
– Счастье для всех, даром, – хрипло сказал Хиллер, не понимая, что говорит вслух.
Он сунул руки в карманы, как тот, второй, в котловане, и подошел к Шару осторожно, с опаской. Сразу стало видно, какой этот Шар тяжелый. Нет, он не висел в воздухе. Он прессовал воздух под собой, воздух и воду, и они становились плотней и тверже камня.
– Счастье для всех. А что есть счастье, если не исполнение желаний? Каждому – по Золотому Шару. Даром, и пусть никто не уйдет обиженный!
Обернув лицо к ржавому небу, обметанному закатной коростой, Хиллер расхохотался. Неожиданно ему стало легко, легче, чем за все прошедшие с того дня  двадцать два года. Можно было все. Можно было сделать так, чтобы никогда не существовало печи с тугой заслонкой и красным жаром внутри. Не было нагого тела в бассейне, не было тонкой ступни с беспомощно выступающими костяшками, торчавшей из пластикового мешка. Ничего этого не было, как не было и Посещения, и самой Зоны, и того плачущего старика на дороге, и голубых касок, и тусклых институтских коридоров, и стонов пифий, и жадного любопытства, и алчности, и куража, и страха…
– Я хочу, – выдохнул Хиллер, глядя в ободранное до крови небо, – я хочу, чтобы пришел Мусорщик!

Владимир Аренев
Девять тысяч сто семь

Придумать можно всё что угодно.
На самом деле никогда не бывает так, как придумывают.
А. и Б. Стругацкие. Пикник на обочине

1

Было ровно семь утра, когда дверь наконец открылась и в «Золотой Шар» вошёл сухопарый седой мужчина. Внутри сразу сделалось сыро и неуютно, рокот водосточной трубы заполнил всё пространство и оборвал всякие споры. Мужчина пересёк зал, оставляя за собой тёмные отпечатки следов, пожал руку бармену и кивнул собравшимся у стойки:
– Машина на улице. Загружайтесь.
Бармен с усталой улыбкой наблюдал, как они нервно складывают вещи.
– Погодка ни к чёрту, а?
– Нормальная, – сказал седой. – Через час развиднеется, и всё будет в лучшем виде.
– Налить?
– Сам знаешь. Может, на обратном пути.
Бармен знал. Он дождался, пока последний из чужаков, перекосившись под тяжестью рюкзака, вывалится наружу, и тогда спросил:
– Как внука-то назвали?
– Внука? – Седой резко обернулся и, щуря глаза, поглядел ему в лицо. – Не врёшь? Ну… – он покачал головой, – ну!.. Когда?
– Вчера днём, – усмехнулся бармен. – Поздравить твоих?
– Цветы купи, два букета. Вот таких! Один отправь Мартышке в роддом, другой я вечером заберу для Гуты.
Грохот воды снова посвежел, в двери возникло круглое, как блин, лицо.
– Уже иду, – сказал седой.
Лицо исчезло.
– Не ходил бы ты сегодня, – тихо произнёс бармен, повернувшись к седому спиной и щёлкая выключателями. Гроздья разноцветных лампочек гасли по залу, словно гирлянды на ёлке. – Твоё дело, конечно. Но группа, по-моему, дёрганая.
– Все они дёрганые, – сказал седой. – Других не бывает. Так не забудь: два букета. Ну… – повторил он, хлопнув ладонью по стойке… – да!.. Это ты меня порадовал, бокалья душа!
– Иди уже. Ни пуха.

* * *

Дёрганые или нет, но вещи они в багажник сложили. Теперь стояли возле джипа, прямо в лужах. Однорукий парень накинул на голову капюшон, обе женщины спрятались под широченным малиновым зонтом, а блинолицый мужчина топтался поодаль, то и дело с бодрой улыбочкой проводя ладонью по мокрой лысине.
– Садитесь, – велел им седой, – открыто.
Сел сам, вставил в аккумуляторное гнездо чёрную палочку «этака» и погнал машину по пустым улицам, расплёскивая лужи и проскакивая под мигающими жёлтым светофорами. Дома громоздились тёмными бельмастыми коробками, кое-где их перечёркивали растяжки: «РЕКОНСТРУКЦИЯ… ПОД КЛЮЧ… СКИДКИ…»
– Мы, конечно, знаем, как вас зовут, – сказала, кашлянув, одна из женщин – та, что пониже и постарше, похожая на типичную домработницу из телесериала. – Но всё-таки… А может, нам представиться?
– Не нужно, – сказал седой.
– Не по-человечески как-то… А может, документы наши нужны… или анкета? Не можете же вы кого попало…
– Что значит «кого попало»?! – взорвался лысый. – Что вы всю дорогу с этим своим «кого попало»? Говорите за себя! Вот вы, – грузно повернулся он к женщине, сидевшей между ним и домработницей, – вот вы – кто попало?! А?!
– Нет, – тихо и твёрдо сказала та. Строгий костюм и лакированно-вежливое выражение лица верней любого диплома подтверждали: в должности офисного управляющего дама съела не один пуд соли. И не одного соперника.
Она снисходительно взглянула на лысого:
– Я не кто попало.
– Тогда, может, вы, молодой человек?
Парень бросил вопросительный взгляд на седого и покачал головой.
– Так и я, чтоб вы наконец запомнили, не кто попало. И к чему эти ваши разговоры?
– Ну а если вдруг… – Домработница поджала губы и нахмурилась. – Мало ли кто захочет туда пойти. И мало ли что он потом там… – Она оборвала себя и гневно посмотрела в зеркальце заднего вида. Седой глядел на неё, едва заметно улыбаясь. – По-вашему, это смешно, господин Шухарт?
– Ни капли.
– Почему вы тогда молчите?
Он пожал плечами.
– Послушайте, – сказал вдруг лысый, – мы всё понимаем. Вы профессионал, не первый год, этот ваш… в баре… он к нам наверняка пригляделся. Но что – правда бывают те, кого… кто… как вы вообще решаете?
– Ничего я не решаю, – ответил Шухарт. – Кто я такой, чтобы решать?
– Не может быть, чтобы вы… что, вообще всех?!
– Всех, кто доходит, – кивнул Шухарт.
– И все довольны? – не поверил лысый. – У всех… сбывается?
– Да какая вам разница? – тихо спросил однорукий парень. – «Всех», «не всех». Главное, чтобы у вас сбылось, разве нет?
– Я не для себя. – Лысый побледнел и как-то сразу осунулся. – Не для себя…
Они уже некоторое время мчались по окраинам, слева тянулся бетонный забор с блёклыми наколками граффити. Наконец Шухарт свернул с шоссе на куцый асфальтовый отрезок, упиравшийся в трёхметровые ворота. Он загнал машину под навес, дважды мигнул кому-то фарами и выщелкнул «этак» из гнезда.
– Пять минут на перебрать вещи, – сказал он, распахнув дверцу. – С собой – еды, чтобы один раз перекусить, какую-то воду, запасную пару тёплых носков. Всё остальное пусть лежит в машине, не украдут. Жду вас на проходной.
Он вытащил из-под сидения небольшой рюкзак, хлопнул дверцей и, набросив на голову капюшон, зашагал к кургузой коробке КПП.
По ту сторону запотевшего стекла проступали смутные силуэты, Шухарт постучал и сразу вошёл. Сдавленный дух кожзаменителя и пыльных бумаг мешался с ароматом свежих огурцов.
– О, господин Шухарт, – сказал, смешно выговаривая «р», молодой веснушчатый охранник. – Хотите бутерброд?
– Спасибо, Вадим, я позавтракал.
– Я ж тебе тыщу раз говорил, – хмыкнул Эрик. – Господин Шухарт всегда «позавтракал», и, вообще, он на работе, не приставай к человеку с ерундой.
– Болтливый ты стал, Викинг.
– Старею, – осклабился тот. – Одно радует, Рэд: эта сука тоже стареет. Может, я даже увижу, как она издохнет.
Эрик приехал в Хармонт, кажется, сто лет назад, с первыми «голубыми касками». Почти сразу в Зоне погибли его брат и лучший друг, с перерывом в полгода. Когда срок службы истёк, Эрик подписал контракт и остался здесь ещё на пять лет. Потом ещё и ещё, пока наконец не стал чем-то привычным, вроде этого забора с граффити. Если покойный Гуталин ненавидел Зону, что называется, по идейным соображениям, то ненависть Викинга была звериной, нутряной. Однажды Шухарт предложил ему: «Пошли. Сам знаешь: Шар…» Викинг коротко и недвусмысленно объяснил, куда именно может пойти чёртов Шухарт и куда следует ему засунуть свой Шар со своей Зоной, так, и растак, и разэтак. Тогдашний напарник Эрика аж «колой» подавился.
– Выпьешь хоть? – Эрик извлёк из-под стола плоскую тёмную бутылочку и поглядел на Шухарта с неприличной для своего возраста любознательностью. – За здоровье внука. А?
– На обратном пути, – пообещал Шухарт. Он повернул к себе учётный журнал, открыл на нужном месте и скупым почерком обозначил дату, время, поставил роспись.
Тотчас распахнулась дверь, и внутрь робко втиснулись «паломники».
– Вот здесь, – сказал им Шухарт. – Фамилию-имя, домашний адрес, телефоны родственников, «с правилами ознакомлены». – Подвинул журнал к лысому и дал ручку.
Эрик вышел их проводить до шлагбаума. Дождь закончился, на сетке забора висели капли – какие-то неуместно хрупкие, переливающиеся всеми оттенками рыжего. Забор был старый, за двадцать пять лет даже металл приходит в негодность, не то что люди. В некоторых секциях – тех, что подальше от ворот, – сетка была надорвана и свисала клочьями.
Широкая вытоптанная дорога начиналась прямо от шлагбаума. Трава вдоль обочин росла жёлтая и жухлая и тоже искрилась от росы.
Шухарт стоял рядом с Эриком и смотрел, как «паломники», пригнувшись, пролазят под облупленной линейкой шлагбаума.
– Ты бы поговорил с парнем, а? – сказал Викинг. – Имеет право, всё-таки…
Он вдруг запнулся, замер на полувдохе и весь как бы вытянулся по струнке, не меняя при этом позы, только в выражении глаз что-то переменилось, блеснуло. Как будто и на них попала роса.
Шухарт знал, что это. И Викинг знал, его предупреждали. Те, кто связал свою жизнь с Зоной… ни для кого такое не проходит бесследно, даже если просто сидишь у самой границы и за неё – ни-ни.
Через пару секунд Викинга отпустило. Он сдавленно глотнул, мотнул головой.
– Поговорю, – сказал ему Шухарт как ни в чём не бывало. – Вечером… обязательно.
– Ну да. «Вечером, обязательно». Хороший ты парень, Рэд…
Последний из «паломников», однорукий, неожиданно ловко перебрался через шлагбаум, и теперь все четверо, обернувшись, ждали Шухарта.
– Бывай, – сказал тот Викингу. – Пригляди там за машиной, на всякий пожарный.
– А то я не знаю. – И добавил вдруг: – Что-то сегодня не так. Как будто оборвалось что-то или вот-вот оборвётся.
– Не каркай, всё так, – похлопал его по плечу Шухарт. – По-другому не бывает. А то ты не знаешь.

* * *

Первые полчаса они молчали и сосредоточенно запоминали дорогу.
– Тут заблудиться сложно, – сказал им Шухарт, – но всё равно. Разное бывает.
Это на время избавило его от лишних вопросов и болтовни.
Первый привал – как всегда, у вагонеток.
– Ешьте, – разрешил Шухарт. – Потом будет не до того.
Они заоглядывались, затем последовали его примеру и уселись прямо на ржавые рельсы, сухие и крохкие, точно сухари. Неуклюже распаковывали сумки, шелестели промасленной бумагой, сдавленно чавкали. Обычные люди, самые обычные.
– А вот скажите, господин Шухарт, – сказал лысый между двумя глотками из фляжки. – Кхэ!.. Скажите, как Оно всё ж таки работает? Мы тут спорили, – он оглянулся на женщин: домохозяйка шуршала пакетом с яблоками, офис-леди аккуратно вытирала ладони влажной салфеткой. – Вот ладно, откуда взялось – учёные не разобрались, куда уж нам. И как Оно понимает нас, людей, – тоже пусть мы не знаем и не узнаем. Но вот как Оно делает так, чтобы это всё сбывалось? А? Было на вашей памяти такое, что кто-нибудь просил – и не сбывалось?
Шухарт резко качнул головой. Не подействовало, и он шлёпнул ладонью по лбу. Комар, конечно, улетел раньше. Они тут вообще за последние годы обнаглели, комары. Прав, наверное, Эрик…
– И вот мне интересно: Оно вообще понимает, что делает? Оно что, разумное? А если неразумное – ну, бывают же всякие хитрые автоматы, верно? – так что же, ни разу не ошибалось? А вдруг возьмёт и в этот раз ошибётся? Перепутает или там… ну, мало ли.
Шухарт посмотрел на него почти что с жалостью. Все они, все и всегда хотели гарантий.
– Меня другое пугает, – тихо сказала офис-леди. – Всё-таки Оно выполняет желания или делает людей счастливыми?
– Разве отдельные желания – это не мутные осколки счастья? – произнёс однорукий парень. Он как будто цитировал чьи-то стихи, может, и свои собственные. – Я так думаю: если человек не может стать счастливым, он старается получить хотя бы осколок… приблизиться… даже если понимает, что никогда… – Он вздохнул тихо и протяжно, как старый пёс: – Понимаете?
Шухарт не стал повторять прежних ошибок. Сразу хлопнул себя по шее – и пожалуйста, на ладони остался кровавый сгусток с проволочками лапок.
Домохозяйка подошла и протянула Шухарту яблоко:
– Угощайтесь.
Он взял, так было проще.
– Так что всё-таки, желания или счастье? – спросила она, не глядя на остальных.
Шухарт покатал яблоко в ладонях.
– Вам ведь рассказывали – друзья, знакомые, кто там ещё… Вы все, когда ехали в Хармонт, знали, куда и зачем едете.
– Господин Шухарт прав, – сказал лысый. – И молодой человек…
– Артур, – представился однорукий парень.
– …Артур, да, Артур тоже прав. По существу, наши желания – это всего лишь стремление к счастью. А если Оно выполняет самые сокровенные желания, так значит…
– Ничего это не значит, – сухо произнесла офис-леди. – Представьте себе, иногда бывает так, что люди желают не счастья себе, а… чего-то другого.
– Но получив это, они станут счастливы, разве нет?
– Хватит. – Шухарт поднялся и отряхнул штаны. – Теперь слушаем меня внимательно. Впереди идёт вот он…
– Артур, – подсказал однорукий.
– …Дальше, – размеренно продолжал Шухарт, – вы, потом вы и вы. – Он поочерёдно указал на офис-леди, домохозяйку и лысого. Я замыкающим. Слушаться беспрекословно. Вопросов не задавать, не спорить. Если, конечно, хотите дойти живыми.
Они двинулись вдоль «железки», потом свернули к Стервячьим Ягодицам, и почти сразу стало ясно, что никаких сюрпризов сегодня не будет. Шухарт приотстал, отслеживая, как идут эти четверо; заодно примерялся взглядом к Соплям. «Паломники» шли толково, только лысый чуть сбивался с шага; ничего, втянется.
А Сопли-то, подумал Шухарт, кажется, обмелели, хотя куда уж.
Земля под ногами пружинила, но не чавкала, из раздёрганных травяных рощиц, уже почти сухих, выстреливали куда-то вбок и неслись, смешно подпрыгивая, мелкие кузнечики. Это было что-то новое, раньше Шухарту здесь попадались только комары и мухи.
Он шёл, не выпуская из руки яблоко, и рассеянно примечал всегдашние свои ориентиры: крестовидную корягу справа от тропы, несколько не зарастающих травой вмятин прямо по курсу («Обойти слева!» – негромко велел он однорукому); потом были ржавые обломки Хлюстового миноискателя и парочка «плешей», грошовых и нестрашных. Они уже месяца два не двигались с места, только уменьшались, словно бы ссыхались.
Позже, вспоминая всё, что было сделано им здесь, каждый свой шаг и каждую мысль, Шухарт понимал: он единственный во всём виноват. Это Бен-Галеви пусть рассказывает о дёрганных группах; что́ он видел, он всегда ходил в одиночку! Шухарт крепко знал одно: после первого получаса (плюс-минус на притирку характеров) любая группа вжимается . Они начинают чуять друг друга и, главное, чуять его, Шухарта. А он, старый хрен Шухарт, расслабился и, вместо того, чтобы нос по ветру держать, кузнечиками любовался.
Ну и, натурально, прозевал тот момент, когда однорукий свернул с тропы. Увидел, понимаешь, топкое место и решил обогнуть по сухому.
Шухарт рявкнул: «Стоять!» – но уже знал: поздно. Может, однорукий – и Артур, да не тот, у того реакция была что надо, а у однорукого вместо реакции сплошная инерция, и пока он сообразит, пока остановится…
Даже швырять в него гайками было глупо.
И некогда.
Шухарт ещё выкрикивал пустое своё «Стоять!», – а правой рукой уже бросал яблоко. Попал в «яблочко» – в самый центр «плеши».
Наверное, изнутри так выглядит соковыжималка, точнее то, что в ней происходит, если снять на камеру и прокрутить запись в ускоренном режиме.
Раздался глухой вязкий хлопок. Яблоко в момент потеряло объём и форму, стало просто грязной сморщенной тенью себя – прежнего.
Брызнуло во все стороны. Однорукий шарахнулся вбок, остальные замерли.
Вот молодцы.
– Ну, чего встали? – сказал им Шухарт. – Представление окончено, вперёд.
Однорукий только сейчас оглянулся на него, всё лицо пошло пятнами, взгляд бешеный.
Они чуть прошли, миновали ещё парочку мелких «плешей» и наконец оказались на краю бывшего болота.
– Всё, передышка, – отрывисто скомандовал Шухарт. Он провёл ладонью по лицу и подошёл к ним, растрёпанным и, похоже, уяснившим наконец, куда попали. Взгляды изменились, не было в них больше городской глубинной уверенности, что всё закончится хорошо, что если ты клиент и вовремя проплатил по счетам, значит, обслужат тебя по высшему разряду, ещё и пыль с туфель замшей обметут.
Да и что они могут знать о счетах?
В два шага он оказался перед одноруким. Тот чуть подался назад, но всё равно смотрел на Шухарта сверху вниз, опустив подбородок к груди. Лицо у однорукого было рябым, частью из-за покрасневшей кожи, частью из-за яблочных ошмёток.
Шухарт заглянул ему в глаза.
Покачал головой и отошёл.
– Спасибо… я… мне стыдно, что я…
– Её вон поблагодари за яблоко. – Он повернулся к остальным и ткнул пальцем в лощинку между холмами: – Теперь вот что. Идём ровно посередине. Не по склонам, даже на полшага вверх не поднимаемся. Если что-то начинается – падаем и ползём, тоже понизу.
– «Что-то»? – спокойно переспросила офис-леди.
– Начнётся – поймёте.
С годами он стал суеверным и поэтому не любил вдаваться в подробности, считал, что рассказами можно накликать беду.
Тряпья, бывшего когда-то Очкариком, на каменной насыпи не осталось, но после «плеши» никто из группы уже не ослушался бы, наглядные примеры им больше не нужны. Шухарт подошёл к границе Соплей, присмотрелся, стараясь вдыхать воздух как можно реже. Обмелели они или нет, но смрад от Соплей шёл мощный, убедительный. За четверть века ежедневных визитов Шухарт к нему так и не привык.
Он присел на корточки и расстегнул рюкзак.
– Однажды, – сказал как бы в никуда лысый, – мы с женой… когда она ещё… – Он осёкся и дёрнул уголком рта. – Впрочем, это всё неважно, так вот, мы в санатории отдыхали, и там, знаете, такие деревянные домики, и в подполе в одном из домиков издохла кошка, забралась туда как-то и издохла. И вот вонь, знаете, была…
Шухарт протянул ему пару ватных шариков, пропитанных туалетной водой. Точно такие же он раздал остальным:
– От смрада не спасёт, но на первое время приглушит. Всё, пошли, в том же порядке.
Однорукий всё это время стоял на месте и странно так смотрел, словно решал, то ли наброситься на Шухарта с кулаками, то ли ноги ему целовать. Когда прозвучала команда, он смял и отшвырнул шарики подальше. Они встряли в маслянистую, тошнотворно-зелёную жижу и торчали там ушами терпящего бедствие плюшевого зверя.
Однорукий вошёл в Сопли без паузы, что-то в нём изменилось, как будто переключился невидимый рычажок. Парень двигался плавно и вкрадчиво, по-хищному.
Когда с правого холма, с самой его верхушки, вдруг стрельнуло перистой молнией, парень первым, ещё до Шухартового окрика, упал на брюхо и пополз, как бы раздвигая жижу всем телом. Почему-то Шухарту вспомнился давний его поход сюда, как он, присев на корточки, по-гусиному переваливался, глотал Сопли и ждал, что вот сейчас чёртова молния шарахнет его прямо в затылок. Теперь не то. Но опасно ровно так же, потому что, подумал он, у смертельной опасности нет градаций и степеней, какая, к дьяволу, разница, свалится тебе на голову гружённый кирпичём самосвал или всего один кирпич?!
Молнии били одна за другой, не переставая. Воздух пропитался паром, нестерпимо хотелось кашлять, лысый вдруг замер, раскорячившись и дёргаясь всем телом: его тошнило. Шухарт добрался до него, хлопнул по плечу:
– Вперёд, вперёд!
Тот судорожно закивал, клюнул носом в жижу и снова опорожнился. Шухарт придержал его за шиворот.
– Не могу… больше… не… н-не…
– Подумай о том, для чего ты сюда пошёл, – без выражения произнёс Шухарт. – И не задерживай остальных.
Краем глаза он видел, как однорукий вдруг с дерзкой точностью свернул и прополз по склону, обогнув то место, куда сразу же вонзился целый букет молний. Перехватив вопросительные взгляды женщин, Шухарт кивнул, мол, следуйте за ним. Для однорукого парень двигался на удивление ловко. Вот он снова окунулся в Сопли и через пару минут был уже у чёрного камня, сухого и растресканного, словно зуб столетней карги. За камнем Сопли заканчивались.
– Ну что, легче?
Лысый посмотрел на Шухарта затравленным пустым взглядом и молча двинулся вперёд.
Вовремя. Шухарт чувствовал, как мышцы ног начинают наливаться болью, как эта боль плавно растекается по всему телу.
Молнии продолжали пронзать воздух, но лысый и Шухарт месили жижу, уже не обращая на них внимания. Выкарабкались вверх по пригорку и упали, оба одинаково вымотанные.
Где-то рядом всхлипывали и глухо колотили по земле.
– Ну тише, тише, – сказала домохозяйка. – Мы прошли.
Удары прекратились, но надрывное, загнанное дыхание раздавалось над самым Шухартовым ухом. Позади почти в такт ему громыхали молнии.
– Вы не понимаете, – прошептал, захлёбываясь, однорукий. – Вы там не были, как вы можете понять?! Даже когда возвращаешься… это всегда с тобой, в тебе. Те, кто там остался, они снятся по ночам – да даже если бы и не снились!.. – дело не в руке, не в руке, не в руке!.. – Он вдруг сорвался на крик и снова начал колотить кулаком по земле, комья полетели во все стороны, несколько упало на Шухарта. – Понимаете, этого не должно быть вообще, нигде и никогда! Они говорят «контузия» – да что они знают?! Штабные шакалы! Я никогда не был таким, а теперь… теперь никогда не стану прежним. И знаете, что самое страшное? Я заглядываю в себя и спрашиваю, чего я больше хочу: чтобы они все подохли в муках, как черви, как пиявки раздавленные, или чтобы всё вернулось, чтобы остановить, чтобы вообще никто никогда больше… – Он отчаянно замотал головой и с размаху ударил себя кулаком по груди. – Да и неужели это возможно – чтобы всё остановить?!
– Шар делает людей счастливыми, – сказал Шухарт, поднимаясь. – Может, не так, как вы себе это представляете. Но делает.
Он не сказал «всегда». Вспомнил о том, как водил сюда Богомола.
– А как он узнаёт, что нам нужно? – глухо спросил лысый. Он сел и дрожащими пальцами разглаживал складки на куртке, выдавливая и ещё больше втирая в ткань жижу.
– Как-то узнаёт.
– А если, – безразличным тоном спросила офис-леди, – сам человек не знает, чего он хочет? Что тогда?
Одно и то же из года в год, ничего в них не менялось. Чем ближе к Шару, тем больше сомнений. И все всегда хотят гарантий. И не думают о цене.
– Там видно будет, – сказал он. – Пойдём, здесь уже недалеко, скоро всё закончится.
Автофургон стоял совсем рядом, в его тени они снова сели – Шухарт так велел. Они ещё не понимали. А он, пожалуй, был рад этой передышке. Слишком сильно колотилось сердце: Сопли потрепали его сегодня сильней, чем обычно. А может, это просто годы давали о себе знать, просто годы…
Вокруг раскинулось пустое и пыльное пространство, сегодня непривычно тусклое, как будто старый выцветший фотоснимок. Вдали белел край карьера, и на спуске недостроенной лестницей в небеса торчала стрела экскаватора.
Всё как всегда.
«Паломники» сидели и, по-гусиному вытянув шеи, вглядывались туда, в этот спуск.
– Вы у меня сегодня молодцы, – сказал им Шухарт, лихо улыбаясь. Эту улыбку он всегда приберегал напоследок, для этого момента, чтобы клиенты не пугались раньше времени. – Теперь осталась ерунда. Во-первых, твёрдо запомнить, что обратно вам идти нужно ровно тем же путём, никуда не сворачивая, и всё будет хорошо, Зона выпустит, она всегда выпускает.
– А вы с нами, значит, не пойдёте?
– А у меня тут ещё дела будут, – весело сказал он им. – Ну и во-вторых. Давайте-ка бросьте жребий, что ли. К Шару толпой не ходят, только по одному. Вот и решите, кто первым пойдёт, кто вторым… Чтобы всё по-честному. А я – сейчас мне, прошу пардону у дам, отлить нужно.
Он встал и спокойно так ушёл за фургон. С рюкзаком, но мало ли зачем ему нужен рюкзак.
Шухарт слышал, как они по ту сторону обсуждают жребий, потом разговор снова перекинулся на Шар: точно ли?.. а если?.. ну а вдруг всё же?..
Шухарт слушал всё это вполуха. Ничего нового.
– Скажите, – повысив голос, обратился к нему вдруг однорукий, – господин Шухарт, а можно как-то выбрать?
– Что именно?
– Иногда мне снится, что я… целый. А вдруг Шар решит, что именно это сделает меня счастливым?
– У вас вырастет вторая рука, такое случалось.
– Но я этого не хочу! То есть хочу, конечно, только это не так важно, как… другое.
– Значит, – твёрдо сказал Шухарт, – всё будет так, как должно быть. Вы ведь именно за этим сюда пришли – каждый из вас.
Он хотел что-то ещё добавить, чтобы они успокоились, но не смог.
Пожалуй, следовало привыкнуть к этим приступам, но всякий раз они заставали его врасплох; в последние двадцать пять лет – никогда в Хармонте, всегда в Зоне, всегда рядом с карьером.
Как будто он  так здоровался с Шухартом.
Мир сделался невыносимо сложным и насыщенным, заиграл миллионом оттенков, названия которым нет и никогда не было ни в одном из человеческих языков. Шухарт не слышал, а буквально кожей ощущал звуки, которыми до краёв было наполнено пространство, одни вонзались в него раскалёнными иглами, другие ласкали, словно тёплая материнская ладонь. Всякий раз ему казалось, что ещё чуть-чуть, и он сойдёт с ума от такого количества новых ощущений. Всякий раз приступ заканчивался за полмига до грани, из-за которой Шухарт уже не смог бы вернуться.
Иногда он спрашивал себя: может, он  так воспринимает мир, так или даже полнее, ярче, и мне даёт взглянуть, чтобы я понял, почувствовал… зачем-то. Вот профессор – тот бы, может, и нашёл объяснение, но судьба есть судьба, так и не встретились, – а без профессора мне самому не справиться. Разве только Кирилл бы… – но думать о Кирилле было уже легко и просто, как о чём-то настолько давнем и не случившемся, как не купленный в детстве велосипед или не приехавший с гастролями цирк; не осталось ни горечи, ни тоски, только лёгкая грусть.
Такую же грусть пополам с облегчением Шухарт испытывал всякий раз, когда приступ проходил. Но сейчас, стоя за фургоном у распахнутого рюкзака, он чувствовал ещё и беспокойство. Может, это Викинг виноват? «Что-то не так»; слушать его меньше надо, вот что!
Он снял, наконец, рубашку, замызганную, пропитавшуюся потом, надорванную на локтях.
И сообразил: там, по другую сторону фургона, слишком тихо.
Как был: босиком, в одних только штанах, – он побежал в сторону карьера. Невысокая фигурка шла к спуску, не оглядываясь и не торопясь, как будто впереди у неё была целая вечность. На какой-то миг Шухарту показалось, что он успеет её догнать, но потом подвернулся камень с острой кромкой, Шухарт охнул и запрыгал на одной ноге.
Она услышала, оглянулась.
И подошла, чтобы помочь.
К этому времени он уже стоял на обеих ногах и даже немного отдышался. Камень рассёк подошву по всей ширине, но крови было на удивление мало.
Ничего, тут уже недалеко.
– Э нет, – сказал Шухарт, когда она подошла, – так не годится. Куда это вы собрались?
Он старался, чтобы голос его звучал весело и непринуждённо, как будто вот они встали в очередь у кассы и она хотела пройти первой, хотя стояла позади; скандал устраивать ни к чему, но пожурить стоит.
– У нас это называлось «штопор», – сказала домохозяйка. Она показала на ковш экскаватора, где, как ни присматривайся, ничего не было видно. – Это непроходимо, вы знаете.
– «У нас»?
– Мой отец работал в Уганде. Во время Посещения они с мамой поехали в гости… в самый центр будущей Зоны. Сперва я ходила туда, чтобы найти их, потом… ну, вы знаете, за некоторые безделушки хорошо платили. Потом я «завязала». Я действительно думала, что с этим можно «завязать». Давно это было…
Шухарт не знал, что ей ответить.
– Не бойтесь, обо мне никто не будет горевать. Дети выросли, муж… не важно. Мне и самой недолго осталось.
– Шар может вылечить что угодно.
– Я пришла не за этим. Просто хочу посмотреть на него. И потом, я действительно вытащила жребий, всё по-честному.
– Ну, по-честному так по-честному, – пожал плечами Шухарт.
Он уже замёрз и в общем-то устал от этого разговора. Всегда одно и то же: они пытаются взвалить на тебя свои проблемы, втянуть тебя, вовлечь. К чёрту.
– Значит, пойдёте первой, – сказал он. – Первой из группы. А теперь – можно я вас попрошу об одной услуге?
Он расстегнул пояс и аккуратно снял штаны, оставшись в исподнем.
– Отнесите, пожалуйста, к фургону. И отвлеките их там как-нибудь, не надо им это видеть.
Недоверчиво качая головой, она украдкой взглянула не него. Шухарт видел, как ей стало неловко при виде жилистого тела, грубой кожи, шрамов, перечёркивавших вздутые вены.
Наконец, осторожно, словно больного ребёнка, приняв у него свёрнутые штаны, она зашагала прочь. В глаза Шухарту она старалась не смотреть, но он и так знал, что там: усталое облегчение и ещё, может быть, надежда.
Он обернулся, помахал рукой сидевшим у фургона и захромал к спуску. Шагая, он ёжился на ветру и к тому моменту, когда оказался возле экскаватора, уже стучал зубами от холода.
Только от холода.

2

Гута как раз поставила курицу в духовку и, мурлыча вполголоса «Птичку-невеличку», занялась салатами, когда в дверь позвонили. Один протяжный звонок. Она замолчала и почувствовала, как что-то коротко и зло кольнуло под сердцем. Вытирая руки о фартук и размашисто шагая к двери, она всё ждала, что раздастся ещё один звонок, тогда это мог быть кто-нибудь из родных или знакомых.
Нет, больше ничего. Она повернула ключ в замке и распахнула дверь. За дверью оказались цветы, много цветов, и она поняла, что вот теперь – точно всё. Господи, конечно. Доходился, чёрт старый, сколько раз она ему говорила: пора заканчивать, в его-то возрасте, о внуках бы подумал, сколько же можно, нашёлся тоже Иисус Христос, спаситель человечества…
Как она теперь без него?
Потом она увидела знакомый горбатый профиль и смущённую улыбку.
– Вы так смотрите на меня, словно увидали призрак или что похуже, – сказал Бен-Галеви. – А это всего лишь я. Вот, Рэд просил передать. Для вас, госпожа Шухарт.
Она наконец догадалась посторониться, и Бен-Галеви торжественно внёс в прихожую роскошный, неохватный букет хризантем.
– Я уже сомневался, услышали вы или нет. Руки были заняты, так я подбородком…
Гута рассеянно кивнула. Она усадила Бен-Галеви на кухне, приволокла громадную вазу, Бен-Галеви вскочил и, не выпуская из рук букета, попытался помочь, но она велела не мельтешить. Уж с вазой она как-нибудь справится.
– Что там Рэд? – спросила, чтобы не молчать.
– Ну что Рэд. Как обычно.
Она кивнула и приняла из рук Бен-Галеви букет.
– А ты как? В «Шаре» всё в порядке?
– Да, спасибо. – Бен-Галеви улыбнулся этой своей шкодливой улыбкой, которую она раньше терпеть не могла. – Вы же знаете, я всегда мечтал о чём-то подобном. Спасибо Рэду, что помог. Сам бы я никогда не скопил столько, чтобы открыть «Шар».
– Не выдумывай, – сердито сказала Гута. Она едва не забыла про пирожные. – Ты помог ему не меньше, чем он тебе. – Она хлопнула дверцей холодильника и положила тесто размораживаться. – А то и больше. В последние годы он ни о чём не думает, только об этой своей Зоне. Деньги его не волнуют, это выше его. Если бы не ты, мы бы давно пошли по миру с протянутой рукой.
– Я ведь тоже на этом зарабатываю, – спокойно возразил Бен-Галеви. – Кстати… – Он вынул из внутреннего кармана тугой конверт. – Вот, это за последние две недели.
Он ещё немного посидел, рассказал о свежих городских новостях. Тэлбот женился, старая Марго-Кошатница в двадцать пятый раз переписала завещание, кто-то говорит, что на западных окраинах видели живых мертвяков, но было это в субботу вечером, сами понимаете, какие там мертвяки, скорее дело в нескольких лишних рюмках. Застройщики, похоже, всерьёз взялись за южные районы, и народ, представьте, охотно покупает квартиры. А как у вас дела?
Гута, намывая овощи для салата, сообщила, что Мартышка чувствует себя хорошо, вот сейчас Мартин должен был уже забрать близняшек из школы и поехать к ней, они там в который раз спорят насчёт имени малыша. Хотя и так всё ясно. Назовут Кириллом, чтобы потрафить Рэду.
– А что, – кивнул Бен-Галеви, – хорошее имя. И вообще… знаете, я думаю, он это заслужил. То, каким он был и каким стал… и то, что он сделал для нас всех.
Гута небрежно взглянула на него через плечо.
– И что же, по-твоему?
Бен-Галеви пожал плечами:
– Сделал нас всех счастливыми. Никогда не любил громкие слова, но иначе не скажешь.
Гута открыла духовку, убедилась, что всё в порядке, и, отложив прихватку, начала резать огурцы.
– Ну да, – сказала она, – это ты верно подметил. И по-другому не скажешь.
Она сбросила кубики в салатницу и взяла из миски помидоры. Зло дунула на выбившуюся прядь.
– Скажи, – произнесла тихим спокойным голосом, – а ты когда-нибудь представлял себе, что от счастья можно устать? Вот оно – большое, сияющее, тёплое, – и ты изо дня в день касаешься его то недоверчиво, то с восторгом, а потом вдруг замечаешь: что-то изменилось. Не с ним – оно всё такое же большое, сияющее и тёплое. С тобой…
Бен-Галеви смущённо кашлянул.
– Не представлял, – сказала Гута. – И правильно. Если вдруг когда-нибудь такое случится, учти: главное – делать вид, что ничего-то и не случилось.
– Ну, – выдохнул он, – мне пора. Скоро открываемся, а надо ещё созвониться с Гарри, чтобы подвёз с десяток ящиков тёмного. И на автовокзал съездить.
– Может, хоть в этот раз никого не будет, – тихо сказала Гута.
– Может, и не будет.
Ни он, ни она в это не верили.
– Ну почему, – сказала вдруг Гута, – почему ему так это нужно? Двадцать пять лет он их туда водит изо дня в день. Что, другой бы не смог? Ладно, не смог бы, хорошо. Ну, пусть водит. Пусть. Но он же не умеет делать передышки. Отдыхать. Просто разучился отдыхать. Ты его видишь каждый день, он же вымотанный, как чёрт. Сколько раз я ему говорила…
– Знаете, – кашлянул Бен-Галеви, – я ведь тоже устаю после работы. Но она мне нравится.
– Но по выходным ты сидишь дома, и этот твой… как его, не помню – он принимает клиентов вместо тебя. Господи, да хоть бы пару раз в году!..
– Я поговорю с Рэдом, – пообещал Бен-Галеви.
Гута покачала головой.
Она проводила его до дверей, рассеянно щёлкнула замком и постояла, слушая, как трескочут в саду сверчки.
Вернулась на кухню и снова взялась за стряпню. Скоро вся семья будет в сборе, и ей нужно всех накормить, даже чёртова самовлюблённого трудолюбивого безответственного муженька.
У неё совсем не оставалось времени. Но она позволила себе пару минут постоять, вдыхая сладковатый запах хризантем и рассеянно улыбаясь.

3

Часам к восьми вечера Вадим наскипидарил себя так, что готов был уже всё бросить и бежать в Зону. Эрик посмеивался в усы, хотя волновался не меньше. Он поймал себя на том, что с тех пор, как стемнело, постоянно взглядывает на часы.
На рюкзак Шухарта, который принесли «паломники», он старался не смотреть.
В конце концов, Эрик включил приёмник, и они делали вид, что слушают новости. Потом Вадим поднялся и в который раз подошёл к окну. Свет двух цыплячьего цвета фонарей расплёскивался на узкой полоске между воротами и шлагбаумом. Всё остальное тонуло в чернильном, простудном мороке.
– Давай перекусим, – предложил Эрик, доставая из-под стола пакет. – Зря, что ли, я на обратном пути заезжал в лавку?
– Не надо было их отпускать, – сказал Вадим, не оборачиваясь. – Расспросить…
– Контракт есть контракт: они возвращаются, кто-нибудь из дежурных отвозит их в город.
– Значит, надо идти. Вам или мне.
– Вообще-то, – сухо проговорил Эрик, – мы тут как раз для того, чтобы никто туда не совался. Подыхает Зона или нет, а гробануться в ней – что два пальца… Тем более в темноте.
– Так что́, по-вашему, мы должны…
Он вдруг осёкся и маятником качнулся назад. В размытом жёлтом мареве промелькнула тень, которой там неоткуда было взяться.
– Vot chyort! – пробормотал Вадим, недоверчиво качая головой.
Заскрежетала заборная решётка. Тяжёлое тело ударилось о неё и, отшатнувшись, снова растворилось в сумраке.
Эрик, чертыхаясь, нашёл наконец ствол и вслед за Вадимом выскочил на площадку перед шлагбаумом. Ходячие мертвяки давно уже перестали покидать могилы – только потому, что, грубо говоря, закончились. Или что же, думал на ходу Эрик, это Зона напоследок выдавила откуда-нибудь старых, многотыщелетних?.. возродила и выпихнула из земли? облекла в плоть, впрыснула в жилы кровь?
Он сделал пару шагов, едва не поскользнулся в луже и наконец разглядел визитёра.
Ну да, конечно. Какие «многотыщелетние»? Мог бы с самого начала сообразить!..
Вадим уже вручную отжимал планку шлагбаума, чтобы Шухарт мог протиснуться.
Устал как пёс, это сразу было ясно. Ещё и замёрз, небось, хотя кто его знает. Он почти всегда такой после Зоны: краше в гроб кладут.
– Долго ты сегодня, – сказал ему Эрик.
Шухарт кивнул и побрёл ко входу в КПП. Кажется, он спал на ходу.
Когда Эрик с Вадимом зашли, Шухарт уже сидел рядом с рюкзаком и тупо смотрел в его нутро.
– Переодевайся, – велел Эрик Вадиму, – отвезёшь его домой. А то навернётся по дороге или собьёт кого-нибудь, сталкер хренов. Кончишься ты на работе, Шухарт, загоняешь себя до смерти. Ты где эту рванину добыл?
Шухарт непонимающе взглянул на него, потом улыбнулся краем рта:
– Держу на всякий случай. Хорошо хоть, они не догадались сапоги захватить.
Он встал и с кряхтением начал стаскивать с себя вонючие, засаленные тряпки, которые лет сто назад, может, и были одеждой. Вадим поймал взгляд Эрика и включил кондиционер.
Потом они все втроём дошли к стоянке, Эрик закинул рюкзак Шухарта на заднее сидение, и машина понеслась в ночь.

* * *

Шухарт сидел, привалившись плечом к дверце, и делал вид, будто дремлет. Он помнил, что надо было ещё куда-то зачем-то заехать, но куда и зачем – уже не помнил. Вадим вёл машину ровно, только иногда бросал на Шухарта колкие взгляды.
– Ну спрашивай уже, – сказал Шухарт беззлобно.
Вадим вздрогнул и какое-то время смотрел на дорогу.
– Я не знаю, что спрашивать, – сказал он наконец. – Ни одного умного вопроса.
– Давай глупые. Начни с того, зачем тебе это нужно.
Вадим пожал плечами:
– Просто, понимаете, у нас в семье дед всегда был… ну, как икона. Отец его плохо помнил, о нём в основном бабушка рассказывала. И я с детства знал, что, когда вырасту, должен быть как он. Не буквально, конечно, а…
– Понимаю, – кивнул Шухарт. Он повёл плечами, пытаясь сесть удобнее, но Вадим гнал машину слишком быстро. Хорошо ещё, они пока были в заброшенных кварталах. Может, подумал Шухарт, скоро отпустит. Должно отпустить.
Хотя должно было, по-хорошему, ещё часа два назад. Ну, час, при самых худших раскладах.
Вадим шумно вздохнул.
– И вот выходит, вроде я и знаю про деда многое. А толком – считай, ничего. Бабушка – это бабушка. Ну, статьи я его читал. Разве можно по статьям понять душу человека?
«Ишь какой, – подумал Шухарт. – Душу ему подавай, на меньшее не согласен».
Он попытался, не обращая внимания на мельканье «нитей» и «лепестков», найти нужные слова.
– В общем-то, я Кирилла плохо знал. Про себя, тем более про семью, он почти не рассказывал. Но, если задуматься, – разве в этом дело? Бывает: посмотрел на человека и сразу всё про него понял. Так и с Кириллом. Он был хороший человек, твой дед. Как витражное стекло после дождя: светлый и чистый. Настоящий. Таких мало. Вот если б их было больше – или развалилось бы всё к чертям, или мир стал бы лучше, я не знаю.
Шухарт замолчал. Они проезжали мимо вокзала, через плотную путаницу привязанностей, надежд, желаний. Главное сейчас не напрягаться, вообще не двигаться. Не впускать в себя.
Наконец начался парк.
Не отпустило, но стало легче.
– Ладно, – сказал Шухарт, – всё это только слова. Словами главного не объяснишь.
– А вот если бы он вдруг захотел пойти к Шару? Вы бы отвели его?
Шухарт кивнул.
С этого ведь всё и началось, подумал он. Вот как раз с этого. Я захотел, чтобы Кирилл перестал хандрить. Хотел сделать его счастливым.
– А… как думаете, о чём бы он попросил?
– Не знаю. Для этого, наверное, нужно быть Кириллом, чтобы понять… Но уж точно не для себя и не за себя, для себя он бы ничего просить не стал.
– Интересно, а были вообще люди, которые бы хотели чего-нибудь… ну, глобального? Я всё время, сколько здесь, смотрю на тех, кого вы водите, и думаю: а если среди них будет негодяй? Садист, убийца, насильник. И что, Шар ценой горя других сделает такого счастливым?
– Когда имеешь с ним дело, ни в чём нельзя быть уверенным, – сказал Шухарт. – Но… вряд ли. Думаю, он понимает что к чему. По-своему, но понимает.
Он вспомнил про Богомола. Собственно, Шухарт не знал, как его звали, Богомолом он окрестил его, как только впервые увидел. Было в этом невысоком старике что-то от пустоглазого хищника, который притворяется святошей.
К тому времени Шухарт уже не забивал себе голову тем, кто и зачем идёт к Шару. Просто вёл их туда. Всё понял и просто вёл.
Но не в случае с Богомолом. С самого начала старик ему не понравился. Взгляды, жесты, голос – всё было насквозь фальшивым. И вот всю дорогу от самого «Шара» Шухарт осторожно присматривался к нему. Из-за этого они тогда едва не угодили в «вафельницу», но был в группе мелкий такой паренёк… как его звали, Шухарт уже не помнил… да и знал ли? – вот он и спас всех.
Плохой был день, и плохой человек в группе, и всем им тогда мог выпасть билет в один конец, но бог миловал. И вот постепенно Шухарт начал понимать что-то про этого Богомола, а потом вдруг – как утюгом по голове – разом всё встало на свои места. И уже не нужно было ни доказательств, ничего – Шухарт точно знал, что идёт Богомол к Шару затем, чтобы ненависть свою выплеснуть, бесстрастную сухую ненависть ко всем сразу. Что-то, наверное, у этого старика случилось в самом детстве, да и по жизни потом легче не становилось, и он постепенно превратился в такую вот ходячую мясорубку.
Впервые за столько лет Шухарт растерялся. Времени не оставалось, они уже были возле фургона, и он, раздеваясь, слышал, как тянут жребий и как первым выпадает идти Богомолу.
Это был плохой день. Всё так удачно складывалось. Ему даже ничего не нужно было делать, всего лишь пропустить Богомола вперёд.
Он так и не знал, почему в последний момент остановил старика.
Но он остановил. И пошёл первым.
А после на КПП узнал от Эрика, что группа вернулась не вся. Один из «паломников», по их словам, спустился к Шару первым и пропал. Они долго ждали, потом долго искали, потом наконец сообразили, что пора возвращаться.
Это был единственный подобный случай – и единственный такой «паломник».
– Думаю, – повторил Шухарт, – он понимает, что к чему. По-своему, но понимает.
– Почему вы так уверены? Разве есть хотя бы одно подтверждение, что Шар разумен? Вы вообще когда-нибудь задумывались, а что оно такое – Шар? – спросил Вадим, загораясь. – Ведь от этого же тоже многое зависит. А вдруг он – просто сложный механизм с обратимым действием: сейчас выполняет желания, а потом – как в сказке о Золушке – пробьёт полночь, и всё вернётся в прежнее состояние. А если даже – хорошо! – он – разумное существо, вдруг он наблюдает за нами и решает: вообще-то мы разумные или нет? С его точки зрения. Может, для него ни язык, ни все эти наши машины, телевизоры, книжные шкафы не являются показателем разумности? Как для нас – бобровые хатки или термитники. – Он помолчал, глядя в ночь. – Ведь если прав был профессор Пильман и Зоны – это результат визита инопланетян, значит, Шар – ключевой объект. Он слишком отличается от всего остального, что там нашли за все эти годы. А может, – увлечённо продолжал он, – это только яйцо, семечко, и нужны благоприятные условия, чтобы оно проклюнулось, проросло. И такие условия – уровень разумности! Или даже не разумности – порядочности, этичности, я не знаю… И вот оно ждёт этих условий, по-своему проверяет внешнюю среду, пытается по мере возможностей изменить – а среда-то остаётся прежней, и оно медленно умирает, высыхает. И если ничего не изменится – так и умрёт, точней, даже не родится. Неужели за всё время вы об этом ни разу не думали?
Шухарту стало откровенно скучно. Мальчик не понимал.
– Вот представь, – сказал Шухарт, – что ты врач. Обычный хирург. И к тебе приносят человека, которого ранили из ружья. Тяжело ранили. И счёт идёт на минуты: успеешь всё правильно сделать – спасёшь, нет – нет. Будет для тебя иметь значение, лезвием какой фирмы брился стрелявший или во что он был одет? А политические взгляды твоего пациента? Ну, теперь понял?
– И всё-таки, – сказал Вадим, – и всё-таки, какого вопроса он ждёт? Какой вопрос мы все ему так и не задали?
Теперь они мчались мимо ипподрома, и прогорклые клочья дневных страстей несильно жгли кожу; Шухарт дёрнул плечами, поморщился. Внутри, чуть выше сердца, как будто царапал тугой узел.
Потом выехали на проспект, на эту чёртову развязку, и стало совсем плохо. Пару часов назад там кого-то опять сбили. Шухарта как будто окатили тепловатой мочой или уксусом. Ужас и боль. И отчаяние водителя… а у него только сын в школу, в первый класс… наверняка посадят… но что ж она побежала… он никак не успевал… а теперь… господи, молодая какая… господи!.. вот бы всё отменить, переиграть, отмотать, он бы всё отдал, только бы… это ж на всю жизнь… госпо!..
Проехали.
Вадим не смотрел на него, но ждал ответа.
– Знаешь, – медленно произнёс Шухарт, – наверное, если бы твой дед был жив, он бы морочил себе голову ровно тем же. Ему всегда… как бы это сказать… вот если всё хорошо, и сытно, и светло, и – ну понимаешь? – всё нормально, в общем. И обычный бы человек жил бы и жил, и был бы счастлив. А вот Кирилл обязательно хотел бы… не большего даже… высшего, что ли. Да, высшего.
Он, наконец, взглянул на Вадима: то ли из-за теней, то ли из-за усталости, но Шухарту вдруг показалось, что рядом сидит Кирилл. Такой, каким он был миллион лет назад, до всего.
– Вот что, – сказал Шухарт. Они уже подъехали к дому и остановились у подъездной дорожки, отсюда видны были цветник, разбитый Мартышкой, и лабиринт из труб, коряг, арок, где близняшки обычно играли в сталкеров. – Я совсем забыл. – Он покопался и вытащил из-под сидения судок. Открыл и положил свёрток с бутербродами перед Вадимом. – Вот, возьми. Бери-бери, не стесняйся. Тебе до дома шагать и шагать, по дороге приговоришь. Заодно меня спасёшь от неприятностей: Гута, если увидит, что я не съел, крепко обидится и устроит мне глобальный нагоняй.
Вадим покраснел и взял пакет обеими руками, как обезвреженную мину.
– Спасибо.
Он открыл дверцу, выбрался из машины и только тогда, наконец решившись, спросил:
– Господин Шухарт, можно я завтра приду в «Шар»? У меня как раз выходной, и… Можно?
– Не боишься? – спросил Шухарт. Впервые за чёрт знает сколько времени он почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается к горлу что-то давно забытое.
Он вдруг понял, что улыбается.
Вадим помотал головой.
– Я подумаю.
Шухарт смотрел, как он, по-прежнему сжимая пакет обеими руками, шагает по улице. Узел над сердцем ослабевал. Шухарт вдруг понял, что не видит «лепестков» и «нитей», а усталость и боль, которые чувствует, – только его, нормальные, обычные усталость и боль.
Отпустило наконец.
Он посидел ещё минуты четыре, потом поставил машину в гараж и вошёл в дом.
Близняшки тотчас с индейскими боевыми воплями бросились ему навстречу, он замахал руками, кое-как отбился и первым делом поспешил в ванную. Сбросил одежду в бак, постоял под душем, слушая, как Гута отчитывает близняшек за то, что с немытыми руками уселись за стол. Близняшки ссылались на деда Рэда, который занял ванную. Гута была, как всегда, неумолима.
Ужин был роскошный, и Мартин, весь какой-то растрёпанный и взволнованный, с удовольствием просил добавки, рассказывал про Мартышку, смеялся вместе с Гутой над шутками телеведущей, смеялся так легко и воздушно, что Шухарт и сам улыбнулся пару раз. Гута поблагодарила за цветы, Шухарт молча поцеловал её в щёку.
Он просидел за столом ровно столько, сколько требовали приличия. Ну, может, чуть меньше. Близняшки поели и теперь играли в прятки, Мартин негромко рассказывал о новостях с работы, обсуждал с Гутой, где лучше покупать пелёнки и подгузники.
Шухарт кивнул им, дескать, пойду, встал и отправился в спальню.
Он не стал включать свет, просто раздвинул шторы, чтобы свет одинокого фонаря падал на изголовье. Раздевшись, лёг на хрусткие, слегка пахнущие яблоками простыни, – и только сейчас заметил, что в углу комнаты в кресле кто-то сидит. Если бы не знал кто, решил бы, что увидел в зеркале собственное отражение.
– Ну вы, трижды прадед, даёте, – сказал Шухарт, с наслаждением вытягиваясь всем телом на кровати. Каждая косточка, каждая мышца ныли, но это была приятная боль, боль после тяжёлого, достойного рабочего дня. – Сделаете меня когда-нибудь заикой. Эх, папаня…
Он смотрел в широкое тёмное лицо, в пустые пуговицы глаз и постепенно уплывал в сонное нигде. Это был хороший, крепкий сон, может быть, сегодня – сон без сновидений. Он уже адски устал видеть одно и то же. Устал сомневаться. На размытой грани между настоящим и призрачным он словно бы через лёгкую дымку увидел, как тают стены комнаты и свет фонаря становится по-полуденному пронзительным, увидел за этими стенами другую стену – неровную и отвесную стену карьера, а там, где прежде сидел папаня, вдруг проступил другой силуэт.
– Представляешь, – сказал ему Шухарт, – кому-то ещё интересно что-то, кроме счастья как такового. Представляешь?
Он улыбнулся силуэту, улыбнулся папане и вспомнил, сколько всяких теорий возникло в первые годы. Тогда выдвигали самые безумные гипотезы, которые некому было подтвердить: никто попросту не мог  войти в Зону, никто, кроме Шухарта и тех, кого он соглашался вести. Он, впрочем, соглашался вести всех, ограничивал только количество человек в группе. Учёные и журналисты пытались к нему подступиться, но им не удавалось: обстоятельства не складывались никогда. Некоторые, чтобы поговорить с ним, присоединялись к очередной группе. Но по пути туда Шухарт пресекал всякую трепотню, а потом всё решалось само собой.
О гипотезах, одна другой безумней, ему иногда рассказывал Бен-Галеви. Что-то Шухарт слышал от «паломников». Его это мало занимало.
В первые же годы на улицах Хармонта появилось несметное количество зевак. Толпы «Ошарашенных» в этих их рыжих кепках, демонстрации Истовых Прихожан с плакатами «Покайтеся! Мессия гряде!», – а были ещё фанаты сталкеров, которые любили презрительно сплёвывать через губу вызубренные профессиональные словечки и самозабвенно рассуждали о природе «сучьих погремушек». Он помнил маскарад «Благая весть из Зоны» и то, как с треском провалился в Хармонтском драматическом «Сталкер, или Туда и обратно». Помнил эту нелепую компьютерную игрушку, и значки, и жевательную резинку «Комариная плешь», и мыло «Студень». Помнил, как в конце октября, года так двадцать три назад, в городе появился маньяк, которого газеты окрестили Некроубийцей: он решил, будто поднявшиеся из могил мертвецы суть глаза и руки Шара, и, выслеживая их, целенаправленно изничтожал.
Потом всё как-то само собой улеглось.
– Когда люди счастливы, – сказал силуэту Шухарт, – они становятся спокойнее. Как думаешь? Хотя, что я тебя спрашиваю – ты-то знаешь наверняка. Ты уже тогда знал, что делал. Это я дурак, я не умел попросить. А ты – знал. Всё правильно. Счастье, полученное даром, обесценивается. Такие уж мы… недоделанные, искорёженные. С нас нужно взять по самой полной цене, а потом уже выдать товар, иначе растопчем с кривой усмешкой. Это мы можем. А счастье – штучный товар. Если его вручить оптом, всем сразу – толку не будет. Разве что превратить всех в глиняных болванов. Ты знал… с самого начала? Или ты тоже учился? Все эти мертвяки, все смерти – это ты так пытался сделать нас счастливыми? Интересно, когда и как ты всё-таки понял, что нас нужно всего лишь сделать нами – теми, какими мы должны были стать, но не стали, потому что струсили, смалодушничали перед этим миром, его дерьмом, его вывернутостью? – и вот ты делаешь то, на что у нас самих не хватило духу, даёшь нам второй шанс. Но ведь так не бывает. Этого никто и никогда не должен уметь. Разве только Бог. И тогда ты должен быть Богом или чем-то очень близким к Богу, чем-то таким, что почти всеведуще и всемогуще. Почти. Но я не верю в Бога и не верю в дьявола. Ты слишком похож на Бога, чтобы быть им. Та же петрушка и с дьяволом. Я знаю, знаю: все эти разговоры – это всё письма в один конец, даже если ты их и получаешь, даже если ты – «ты», а не порожняя машина или изъян в миропорядке. Но всё-таки. Если когда-нибудь я приведу к тебе Вадима и он спросит себя – ты ему ответишь?
Он не заметил, как лёг на бок и подтянул к животу колени. Вокруг колыхалось мутное жёлто-чёрное марево, и он уже не знал толком, где находится: в кровати или в карьере, и когда  – ночью, в собственном доме, или днём, едва приходящий в сознание после «мясорубки» и обнаруживший себя, как всегда, уже перед Шаром. В позе новорождённого.
С тоской он подумал о том, что двадцать пять лет, девять тысяч сто семь ходок – это невыносимо, нелепо мало. Он почти ничего не успел. Почти ничего.
– Я ведь старею, – с укором сказал он силуэту. – Каждый раз после «мясорубки» ты штопаешь меня, но это же не до бесконечности. Я выдыхаюсь. Зона тоже выдыхается, может, ты на это и рассчитываешь: что они потом смогут ходить к тебе сами. Но это будет… я не верю. Слишком просто. Ты же нас знаешь. Кто-то должен их сдерживать, что-то. Иначе это будет бойня за счастье, мы не умеем по-другому. Ты не создаёшь из ничего, ты только выпускаешь то, что в нас уже есть, то, что сами мы стараемся упрятать как можно глубже. Но до того, как ты это сделаешь, мы перегрызём друг другу горло. Так не годится, слышишь? Придумай что-нибудь, обязательно придумай! Или загляни ко мне в душу и отыщи, вытащи наружу ответ. Тот, которого я, может, боюсь.
Он замолчал и почувствовал, что окончательно соскальзывает, растворяется в беспамятстве.
Он знал: рано утром Гута непременно разбудит его. Позовёт к столу, а он, как всегда, откажется завтракать и возьмёт с собой судок с бутербродами или блинчиками, потом сядет в машину и поедет к «Шару», чтобы войти в бар ровно в семь утра. Какая бы ни была погода и кто бы там ни ждал его.
И всё повторится. Как повторяется сейчас этот сон, в котором реальность перемешалась с выдумкой. И вот он уже снова стоит в карьере, и в ушах по-прежнему звучат отголоском слова: «…для всех… даром!..», – и он замер перед медной зеркальной поверхностью, ждёт ответа и смотрит на Шар, а на него точно так же пристально и с надеждой смотрит его собственное отражение.
И тоже ждёт.

Харьков – Киев, август 2008 г. – февраль 2009 г. 

Владимир Яценко
Застава «Чистая падь»

Монтаж закончили к пяти утра. Попинав напоследок кнехт, вколоченный в асфальт по самую тыковку, Лёня ловко взбежал на склон ущелья, чтобы одним взглядом оценить готовность растяжек.
На первый барьер особых надежд не возлагалось, его задача – замедлить напор и только. Зато второй, по всем расчётам, должен был выдержать. Последняя, третья, сетка служила больше для страховки, чем отвечала принятым представлениям о мощности роя.
«Безопасность личного состава – главная задача командира, – припомнил Лёня строки Устава и по рации приказал выключить прожекторы. – Незачем врагу подсказывать направление…»
Он усмехнулся своим мыслям – отсидеться не получится в любом случае: когда поток насекомых остановят на выходе из долины, он неизбежно разобьётся на рукава и примется искать обходные пути через горы. На заставу заглянет только часть роя, но и этот «ручей» заставит поволноваться.
Глаза привыкли к лунному свету, и Лёня, цепляясь за ветки низкорослых берёз, полез выше по склону.
– Не слишком ли высоко занёсся, товарищ Лукашев? – послышался в наушниках насмешливый голос эвенка Шипкача. – По сфере дали новую сводку. Очередное изменение спектра и ускорение коллапса.
– Хочу глянуть, – не обращая внимания на двусмысленность вопроса, буркнул Лёня. – Сверху всегда видней.
– Тогда я с тобой, однако, – с акцентом «так говорили мои предки» сообщил Шипкач. – Шибко смотреть охота.
Лёня покачал головой и продолжил подъём.
Стены теснины разошлись, открывая сказочную панораму ночного горизонта. Яркий свет полной Луны делал пейзаж нереальным, даже фантастическим. Ундинская долина была сплошь покрыта туманом. Покатые спины облаков лениво колыхались под устойчивым ветром, катящимся с перевала. Особую мистичность картине придавало дрожащее красно-жёлтое марево, золотым шаром проступающее сквозь туман восточной оконечности долины.
– Что с радиационным фоном, Елена? – не повышая голоса, спросил Лукашев.
– Физика в норме, Леонид Михайлович, – отозвался в гарнитуре Ленкин голос. – Сейсмограф регистрирует слабые толчки. С орбиты сообщают, что рой по-прежнему скрыт облачностью, предположительное время подхода – один час.
– А ведь заметно усохло, – сказал подкравшийся сзади эвенк. – В полночь верхний полюс был виден из Нерчинска.
– Может, мирно сойдёт на «нет» и перестанет пугать население?
– Население уже испугано, – напомнил Шипкач, – испугано настолько, что до сих пор пишет благодарности за скорость и порядок эвакуации… Смотри-ка, на востоке…
Лёня послушно посмотрел на восток, но, кроме мерцающей сферы, ничего примечательного не увидел.
– Выше, у Начинского Гольца, – чувствуя замешательство товарища, уточнил Шипкач. – Свечение. Поток ионизированного воздуха.
Но Лёня лишь пожал плечами.
– Как северное сияние, – разочарованный его равнодушием, сказал Шипкач. – Плохая примета.
Об увлечении эвенка приметами знало не только отделение, но и весь полк.
– Пять лет МГУ, не считая аспирантуры, а тебя всё на шаманство тянет? – с командирской строгостью спросил Лёня.
– Что толку в тяге? – усмехнулся Шипкач. – Для камлания нужны ум и десятилетия напряжённой учёбы. А я всегда был непоседой и умом в улусе не выделялся.
– Ага, – вклинился в беседу Вячеслав. – Четырнадцать авторских свидетельств на изобретения и диссер на втором году аспирантуры – это так просто, звёзды сошлись?
– «Ум» – это не хранилище ответов, а генератор вопросов, – назидательно сказал эвенк. – Умнее не тот, кто отвечает, а тот, кто может задать настоящий вопрос.
– Например? – с любопытством спросила Лена. – Пример настоящего вопроса?
– Говорю же, умом не отмечен, – в голосе эвенка опять зазвучала насмешка. – Был бы умным, служил бы в Штабе. А не с вами… по утёсам… с телом, спрятанным в скафандре.
Ленка прыснула, а Вячеслав недовольно пробурчал: «Тоже мне, Максим Горький».
«Всё верно, в скафандре, – тоскуя по ветру на лице, подумал Лёня. – Невесомый слой пластика по всему телу и прозрачный горшок на голове. Плюс сапоги и рукавицы. Фильтрация воздуха и радиосвязь. Даже наружные звуки, и те через микрофоны».
– Тут и в мирное время без скафандров сильно не разбежишься, – продолжал ворчать Вячеслав. – Это вас, тунгусов, мошка не замечает… Никак не пойму, зачем тебе гермокостюм.
– Завидуешь? – вопрос эвенка прозвучал издевательски.
– Разговорчики на посту! – решительно пресёк «скользкую» тему Леонид. – Тестируйте оборудование. Турбина, накопитель, решётка.
– Дважды прошли, Леонид Михайлович.
Но Лукашев был непреклонен:
– А вы ещё раз. Каждую цепь! Каскад за каскадом!
Он переключил связь на наружку и перевёл дух. Роль начальника заставы ему всё ещё казалась в диковинку, он никак не мог выбрать удобную для товарищей форму общения и панически боялся ссор и раздоров.
– Слышишь, начальник?
– Да перестань ты, в самом деле! – вскипел Леонид, но Шипкач приложил указательный палец к шлему против своих губ, и Лёня прислушался.
Шуршание ветра в микрофонах и бесконечный звон гнуса… да! Точно! Со стороны Калиновки слышался ровный гул.
«Пороги на Шилке? – удивился Леонид. – И гидромет не предупредил? Не может быть!»
Но шумела не река. Ущелье осветилось фарами, приближался автомобиль.
– Эй! – закричал Леонид. – А ну-ка стойте! Куда?!
Он бросился вниз по осыпающемуся сланцем склону, но быстро опомнился, подключился к общей связи и приказал дать свет на дорогу.

* * *

Это был микроавтобус мобильного репортажа с огромными буквами «ИАН» на капоте и «3 °CССР» на бортах. «Газель» мягко подкатила к заставе и лихо развернулась. Она едва не задела бампер «КамАЗа», на раме которого высился кунг с постом управления. Боковая дверь с приятным шорохом отодвинулась, из автобуса вышла девушка. С другой стороны машины показался водитель. Корреспонденты озабоченно крутили головами и с недовольными лицами поджидали спускающихся по склону пограничников.
– Вы не могли бы выключить свою иллюминацию? – спросил водитель, едва Леонид приблизился. – Софиты слепят объективы.
– Начальник заставы Леонид Лукашев, – неприветливо представился Лёня. – Немедленно уезжайте. Дорога закрыта, товарищи. Неужели в Калиновке вам не сказали?
– Сказали, – отмахиваясь от мошки, ответила девушка. – А мы объяснили, что нам нужно снять репортаж.
Водитель хлопнул себя по щеке, вернулся к автобусу и закрыл обе двери. Леонид только сейчас понял, что корреспонденты приехали в обычной гражданской одежде, и его беспокойство усилилось.
– Имейте совесть, ребята, – взмолился он. – Вам нельзя здесь находиться. На подходе рой. Коллапс сферы неустойчив. Может произойти всё что угодно.
– Но вы же тут! – сказала девушка.
– Мы работаем, – важно пояснил Шипкач. – Обеспечиваем санитарный карантин зоны отчуждения.
– Мы тоже работаем. Первая тридцатка вестников Союза!
– Почему бы вам не озвучить картинку со спутника? – упавшим голосом спросил Леонид.
– Потому что туман. И солнце взойдёт только через три часа. Это вы так шутите или не знаете оперативную обстановку вверенного вам участка?
Слова девушки показались обидными, и Лёня глубоко вдохнул для гневной отповеди… но ответить не получилось: Шипкач постучал пальцем ему по шлему и без слов указал на блики света, ползущие по склонам.
«Ещё кого-то несёт! – совсем расстроился Леонид. – Не застава, а проходной двор какой-то!»
– Попросите своих коллег выключить освещение, – воспользовалась паузой девушка. – А ещё лучше, если они направят софиты в долину. Кстати, меня зовут Ирина, рада знакомству.
– Ингмар, – крикнул водитель.
Но Леонид уже бежал навстречу новым посетителям. К его огромному облегчению это была машина ГАИ, теперь было на ком сорвать злость.
– Какого чёрта вы себе позволяете? – рванув на себя дверцу, закричал он. – Почему пропустили посторонних на заставу?!
– Это не посторонние, – миролюбиво ответил подтянутый милиционер, выходя из машины. – Пресса. Действуем по Конституции: обеспечение и помощь.
Гаишник прятал лицо по старинке – под сеткой и был в перчатках. Это немного успокоило Лукашева.
– Вы им лучше не мешайте, – посоветовал второй патрульный через приоткрытое окно. – Снимут, чего надо, и сами уедут. Вернись в машину, Ринат. Комаров в салон напустил…
Советы показались дельными. Ринат вернулся в машину, а Леонид приказал повернуть прожекторы в долину и вынес из грузового отсека четыре гермокостюма. Милиционеры отказались, а корреспонденты надели скафандры с удовольствием.
– Замечательно! – поблагодарила Ирина. – Эффект присутствия. Вы снимались когда-то в прямом эфире? Не боитесь камеры?
– Мне-то зачем? – угрюмо спросил Лёня.
– Хорошо бы провести съёмку в режиме интервью. Только знаете что? Мы лучше побеседуем с вашим товарищем. Такой типаж! Не возражаете?
Леонид махнул рукой:
– Конечно! Тем более что он умнее меня и лучше ответит на ваши вопросы.
– Умнее? – удивилась Ирина. – Тогда почему начальником заставы назначили вас, а не его?
– Чтобы умных людей не отвлекать от работы. Кто может думать – думает. Кто может делать – делает. – Лёня вспомнил беседу с патрульными и добавил: – Остальные должны тихо стоять в сторонке и дуалистически администрировать.
– Дуалистически?
– У админа только две задачи: обеспечивать и не мешать.
– Что-то мне подсказывает, что ваша карьера только начинается, – уважительно сказала Ирина.
– Ага, если ваш приезд не поставит на ней точку. Ребята, но почему именно к нам? Поперёк долины полторы сотни застав…
Ирина увлеклась переключателями связи, поэтому ответил Ингмар:
– «Антонов» приземлился в Нерчинске. Ваша застава – ближайшая. Вот как из брюха самолёта выехали, так сразу и к вам. Ты извини нас, Лукашев. Работайте, будто нас тут и нет вовсе. А когда разойдётся туман и поднимется солнце, мы уедем.
– Хотя бы пообещайте, что будете осторожны.
– Мы будем предельно осторожны, – совершенно серьёзно сказала Ирина. – У вас не будет с нами никаких проблем.
Лёня обречённо махнул рукой и поднялся по лесенке в кунг.
Тамбур встретил облаком фумиганта и дождём смывочной жидкости. Когда красный сигнал сушилки сменился зелёным, Лукашев снял шлем, уложил в него перчатки и с наслаждением растёр лицо ладонью. Дверь в центр управления открылась, и Лёня шагнул внутрь.
– Командир, тебя показывают! – с воодушевлением крикнула со своего боевого поста Ленка.
Он улыбнулся её оптимизму, положил шлем в гнездо с надписью «первый номер расчёта» и перевёл взгляд на экран. Рослый парень в оранжевом скафандре втолковывал симпатичной девушке, что она должна немедленно уехать.
«Вот, черти! – вздохнул Леонид. – Они с самого начала снимали!»
Потом подключилась Чита. Ведущий показал карту Балейского района с жирным пунктиром застав и дал текущую характеристику состояния «аномального явления природы»: диаметр, скорость коллапса, спектр. Не забыл рассказать и о тревожных сейсмограммах, и о рое… Его сообщение почему-то насторожило. Спустя минуту Леонид понял, что не может слушать диктора. Мысли всё время возвращались к показаниям сейсмографа.
«Но ведь я уже знаю об этом, – удивился Лукашев. – Диаметр сферы уменьшается, земля незаметно дрожит… Что меня беспокоит»?
Пришлось обращаться за помощью.
– Напрягает дуэт сейсмографа с коллапсом. Кто-нибудь может проверить по отчётам из других зон отчуждения, наблюдались ли у них подобные явления?
– Я возьмусь, – вызвалась Елена.
– Смотрите, Шипкач! – привлёк внимание к экрану Вячеслав.
Ирина смотрела прямо в камеру, а Шипкач неловко маялся рядом. Лёня удивился, что в полутьме дороги он не обратил внимания ни на лицо девушки, ни на её голос:
– …репортаж с Борщовочного хребта из Чистой Пади. Ундинская долина – это не только золото, которого давно не добывают: ценовой эквивалент без надобности, а для промышленности золота намыто на двести лет вперёд. Это дома культуры, дворец пионеров, музеи, театры, аэропорт, комфортабельные коттеджи для десяти тысяч семей. Это дороги и проспекты. Больницы, санатории, парки. Это самый длинный в Забайкалье гребной канал в Отмахово…
Но сегодня долина безлюдна и темна. Тишина на дорогах. Полная эвакуация населения и жёсткий карантин – вот суровые реалии сегодняшнего дня. Человечество, затаив дыхание, следит за развитием событий. Хавыкучи, Хармонт, Хулу, Хилл-Ков – всего месяц назад эти названия ни о чём не говорили, но теперь они известны всему миру. Каждый из этих посёлков оказался в центре карантинной зоны. Периметр карантина стерегут пограничники. Нам удалось побеседовать с одним из воинов этой славной когорты…
– О! Копенкин на сцене! – захлопал в ладоши Вячеслав.
– Да тише ты! – шикнула на него Ленка.
– В Нерчинске нам объяснили, что коллапс Золотой Сферы ведёт к росту концентрации неизвестных науке полей, которые подстёгивают стремление животных прорвать карантин и выйти из опасной зоны. Ваше подразделение в спешном порядке перебросили сюда по этой причине?
– Вы сами попытались ответить на свой вопрос, – кисло сказал Шипкач, – но неудачно. Крупные животные покинули долину в первые часы после События, а мелкие со спутников не наблюдаются. Приказ занять этот рубеж мы получили только из-за роя…
Оператор словно ждал этого слова: камера переместилась на лицо Ирины, а она отбарабанила хорошо заученный текст:
– Жаркое дыхание Гоби уже давно не справляется с влагой арктического воздуха. Мелеющие на зиму реки год от года всё полноводней, а к лету заболачивают долины, стиснутые лабиринтом кряжей и хребтов. Изменение климата породило явление, о котором всего несколько лет назад ничего не было известно. Рой! Этим коротким, тревожным словом называют армии насекомых, которые стали настоящим бичом Забайкальского края. Так что сам по себе рой – явление известное. Почему же именно сегодня пограничникам дали приказ остановить миграцию насекомых?
На экране вновь появился Шипкач. Он уже приспособился к манерам корреспондентов и говорил спокойно, будто каждый день выступал перед многомиллионной аудиторией:
– Рой движется из верховьев Унда. Сейчас огибает Газимурский хребет. После разворота на излучине у посёлка Шелопугино насекомые выйдут на финишную прямую. Их ждут мощные заслоны. Предполагается, что рой попытается выскочить из долины по ущельям. Поэтому по всем теснинам выставлены заставы электромагнитного торможения. Ни один паут не должен прорваться через периметр.
– Паут? Это новый термин, которым вы обозначили насекомых «с той стороны»?
– Нет. Это старое местное название. Вы этих насекомых называете оводами.
Ирина хладнокровно проигнорировала свою промашку:
– Но почему обычная сезонная миграция кажется столь опасной?
– Потому что сегодня на пути насекомых лежит Золотая Сфера. Они пройдут сквозь неё. Что из этого получится, никто не знает.
– Но хоть какие-то теории есть?
– Нет. – Шипкач грустно покачал головой. – Теория опирается на опыт. Но опыта прохождения насекомыми сквозь аномалии зоны отчуждения у нас нет. Пауты могут остановиться перед Сферой, и мы вздохнём с облегчением. Могут исчезнуть в ней, тогда нам будет о чём задуматься. А могут пролететь сквозь Сферу и приобрести неизвестные свойства.
– Эти свойства могут помочь паутам обойти наши ограждения?
В голосе Ирины проскользнули нотки беспокойства, и Шипкач их сразу заметил:
– Об этом и пытался вам рассказать начальник заставы, когда настоятельно советовал немедленно вернуться в Нерчинск.
Но Ирина уже овладела собой и поспешила перевести беседу в спокойное русло:
– Кстати, о теориях… есть мнение, что пришельцы намеренно выбирали населённые пункты с незначительным числом жителей и с названием на букву «Х».
– Это маловероятно, – тактично заметил Шипкач. – Во-первых, посёлок, который вы назвали Хавыкучи, на самом деле называется «Ундинские Кавыкучи». И даже в наречии хамниганов «кавыкучи» никогда не звучали «хавыкучами». Посёлок в Уганде на всех картах значится как Гулу, а чтобы население Хармонта назвать «незначительным», требуется значительная фантазия.
Насмешливый каламбур эвенка не произвел на Ирину впечатления:
– А во-вторых? – невозмутимо спросила она.
– Во-вторых, мне больше по душе идея, прозвучавшая на международном конкурсе «Проблемы Контакта». Молодой человек, кстати, житель Хармонта! – заметил, что зоны отчуждения ложатся на линию, которая образуется, если по вращающейся Земле стрелять из неподвижной точки на небесной сфере. Координаты этой точки можно рассчитать.
– Я слышала эту гипотезу, – кивнула Ирина. – Насколько я помню, она отвергнута, поскольку при таких выстрелах попаданий должно быть не четыре, а шесть.
– Ещё не долетели, – тихо сказал Шипкач.
– Что?
– «Пули» ещё не долетели… Кроме того, два последних выстрела приходятся на пустыни. Сообщить о Событии из тех диких мест просто некому.
– Минуточку! – сказала Ирина, прислушиваясь к наушнику. – Мой коллега подсказывает, что автора идеи зовут Валентин Пильман, учится далеко от Хармонта… он всего лишь школьник.
– Попомните моё слово: этот школьник однажды получит Нобелевскую премию!
– У нас важное сообщение! – прервала интервью Ирина. – Наш постоянный слушатель из Мурманска отыскал в стенограмме радиообмена Южно-Атлантического Штаба упоминание об изменении спектра и ускорении коллапса Сферы. Букет физических параметров соответствует ситуации в Ундинской долине…
– Елена? – позвал Леонид.
– Проверяю, Леонид Михайлович, – смущённо пискнула Ленка.
– Полагаешь, в этой проверке есть какой-то смысл? Сообщения без ссылок на источники называются спамом. А спам в новостях – смерть корреспондента. Эта девушка похожа на покойницу?
– Нет, Леонид Михайлович, – скисла Ленка. – Не похожа.
– Какая разница, кто первым нашёл? – бросился на выручку Вячеслав. – Главное…
Но Леонид не дал ему договорить. Он чувствовал злость:
– Главное, что после этого букета данных Западный Фолкленд раскололся и половина острова ушла на дно.
– Это что-то меняет? – запальчиво спросил Вячеслав.
«Бунт на корабле»? – удивился Лукашев, но ответил спокойным голосом уверенного в себе командира:
– Меняет. Сети мы расставляли без оглядки на сейсмостойкость. Копенкин, заканчивай с корреспондентами, пора работать. Елена, свяжись со штабом, сообщи о возможности землетрясения. Вячеслав?
– Здесь.
– Изменения спектра сферы в Хилл-Ков наложи на нашу запись. Ищи соответствия. Если спектры сфер вибрируют одинаково, мы сможем предсказать время «нашего» землетрясения.
– Есть, командир.
«Так-то лучше», – подумал Лукашев, надевая шлем и проверяя герметичность клапанов скафандра.
– А сам куда? – спросила Елена.
– Осмотрю крепления, – ответил Леонид уже по радио. – На предмет землетрясения и возможных оползней…
Выйдя из кунга, первым делом подбежал к патрульным и объяснил ситуацию. На корреспондентов не стал терять времени – теперь пусть ими занимается милиция.
– Осмотри левый склон, – крикнул эвенку.
Сам полез на правый.
– На левом нормально, – сказала Ленка, – во всяком случае, ничего опасного не вижу. На правом есть проблемное место…
Она осветила прожектором валун, проклюнувшийся из сланца в опасной близости от второй сетки.
Лёня быстро, чуть ли не бегом, вскарабкался на правый склон. Оказавшись выше третьей сети, обогнул её и приблизился к опасному валуну. Вчера вечером, в сумерках, они видели этот кусок породы. В обычных условиях камень не стоил внимания. Но если он сорвётся со склона, то неминуемо порвёт вторую сеть. А при неудачном раскладе – и первую.
– Ну, как, начальник? – робко прошелестел в наушниках голос Шипкача.
– Думаю! – отрезал Леонид.
Здесь и вправду было о чём подумать.
Во-первых, можно набросить на камень петлю и зафиксировать её выше по склону. Запасные кнехты есть, тросы тоже. Талрепом натянуть «нитку», и камень никуда не денется. Времени в обрез, но…
– С орбиты докладывают о движении золотой сферы, – взволнованно доложила Лена. – Ты ничего не видишь?
Лукашев отвлёкся от камня и обернулся к востоку. Сфера уменьшилась в размерах чуть ли не в половину, но теперь она прыгала и танцевала в воздухе.
– Три секунды, командир, – взволнованно закричал Слава. – Сейчас начнётся.
– Копенкин, прочь со склона…
Это всё, что он успел сказать.
Низкий гул заполнил теснину. Удар бросил Леонида на колени. Сланец будто прыгнул на него. Леонид ударился шлемом о поверхность склона и покатился вниз. Рядом с грохотом пронеслось что-то большое и тяжёлое…

* * *

Лёня пришёл в себя и удивился темноте и покою.
«Я не мог отключиться надолго, – сказал он себе. – Иначе меня бы уже звали …»
– Расчёт? – хрипло спросил он.
Ему никто не ответил. На мгновение охватила паника. Что, если все погибли? Что, если землетрясение обрушило не камень, а всю часть склона? Или весь склон?
Он переключился на общую частоту и спросил:
– Меня кто-нибудь слышит?
Но рация молчала на всех частотах.
Леонид стряхнул с себя камни и мелкую щепу. Царапая ладони, – ещё и перчатки потерял! – приподнялся над тем, что совсем недавно было гладкой, ухоженной дорогой.
Местность просматривалась шагов на пять, не больше. От серой мути слезились глаза и першило в горле. Вокруг беспорядочно громоздились камни, ошмётки деревьев и жалкие куски сетки. Его удивило, что в такой темени он умудряется что-то видеть.
«Свет яркой Луны рассеивается в тумане?»
Влажные от крови пальцы нащупали что-то длинное и гладкое, с огромным набалдашником на конце. «Кнехт. Вывалился из породы с оползнем…»
Покрепче ухватив занозу кнехта, Леонид встал на ноги и выпрямился.
Он попытался сделать шаг и едва не упал: ноги вязли в месиве битого щебня, с трудом находя опору. Опираясь на кнехт, как на костыль, Лёня присел, не решаясь двигаться дальше.
Саднили колени и плечи, кололо в боку. А ещё удивил ветерок на лице, запахи свежего грунта и шорохи, которые слышались будто со стороны, а не из динамиков гарнитуры. Лукашев ощупал неровные края разбитого шлема и зажмурился от ослепительного после плотных сумерек света.
«Ну, наконец-то! Кто-то додумался воспользоваться фарами автомобилей!»
Он повернулся спиной к свету и открыл глаза.
«Лучше бы не открывал!»
Сеток не было. Склон попросту съехал, прихватив с собой заграждение, прожекторы и дорогу. В лучах света курилась пыль, сдуваемая ветром в долину.
Не увидев опор, Лёня приободрился: «Может, меня унесло далеко вниз, и только поэтому я не вижу сеток?» Идея понравилась, но если его унесло в долину, то откуда автомобильные фары?
Сильно щурясь, Лукашев присмотрелся к лучам и понял, что к знакомой ему технике освещение не имело отношения: в облаках пыли зеленоватый свет шёл витиеватым зигзагом, а не прямой линией, как ему предписывалось законами природы. Только сейчас Лёня осознал, что оказался на вражеской территории. Фактически он нарушил приказ – Штаб категорически запретил посещение зоны отчуждения. Человечество наблюдало, но не вмешивалось. Жизнь человека ценилась выше самых фантастических открытий.
Предчувствие опасности напомнило о рое.
Лёня ужаснулся. Он вдруг понял, что совершенно беззащитен перед надвигающейся смертью. Шлем разбит, а навстречу летят миллиарды прожорливых тварей, встреча с которыми и в обычных условиях не сулит ничего доброго, а теперь, после Золотой Сферы… Усилием воли Леонид заставил воображение работать во спасение, а не давить психику устрашающими фантазиями.
Он осмотрелся в поисках укрытия.
В куцых пределах видимости ничего обнадёживающего не наблюдалось. Следовало немедленно решить: испытывать судьбу, отправляясь на поиски убежища, или закопаться под камень, переждать ночь и только с рассветом решать, куда двигаться.
«Но ведь я знаю, куда двигаться, – рассердился на себя Леонид, – мне нужно в гору, наверх!» Но, покрутив головой, убедился, что понять, где «низ», а где горы, оказалось не так-то просто. Если верить глазам, то «низ» шёл от ног вправо, а слева просматривался очевидный подъём. Но чувства говорили другое: затылок будто тянуло назад, Лёне приходилось наклоняться вперёд, чтобы держать равновесие.
– Нужно ждать рассвета, – сделал вывод Лукашев.
Перехватив удобнее кнехт, он воспользовался его острым концом, как чизелем, с каждым взмахом всё глубже углубляя траншею. В исцарапанных до крови ладонях кнехт скользил, но дело понемногу двигалось: через минуту в образовавшуюся нишу Лёня уже мог улечься.
Тогда он принялся громоздить битые камни поверх брустверов, а когда высота насыпей показалась достаточной, намотал обрывок сетки поверх разбитого шлема, ничком улёгся в нишу и обрушил на себя камни, стараясь побольше насыпать на голову. С трудом переместив руки под живот, ещё несколько минут крутился, закапываясь в грунт, как скат на дне моря.
«Это ненадого, – успокаивал себя Леонид. – Ирина сказала, что восход через три часа. А было начало шестого. Всё замечательно! Полежу, соберусь с силами…»
«Замечательно?» Это было явным преувеличением. Острые углы камня, казалось, дырявили кожу даже сквозь ткань скафандра. Обрушенный сверху грунт с каждой минутой становился всё тяжелее, обжимая голову и шею. Кроме того, понемногу становилось жарко, ручейки пота в нескольких местах щекотали тело.
«Кажется, перестарался, – признался себе Лукашев. – Я тут и часа не продержусь».
Далёкий гул отвлёк от сомнений, а когда гул перерос в рёв, Лёня восхитился своей предусмотрительностью. Теперь его беспокоило совсем другое: достаточно ли глубоко он закопался? «Твари чувствуют кровь! – в отчаянии думал Леонид. – У меня руки исцарапаны, они найдут меня!»
Все силы уходили на то, чтобы заставить себя лежать неподвижно. Хотелось вскочить и побежать. Что-то коротко прошипело и громыхнуло. Через секунду ударило ещё раз. А потом ещё и ещё. Канонада приближалась, но, к удивлению Леонида, грунт оставался неподвижным: его не трясло и не подбрасывало.
«Ракеты земля-воздух? С кем там товарищи воюют? Не могли же насекомые, пролетев сквозь Сферу, превратиться в видимые для радаров мишени?»
А потом всё стихло. И грохот, и рёв. Неподалеку что-то потрескивало и шкворчало, в ноздри забирался сладковатый запах горелого масла. Но и запахи, и звуки казались мирными, домашними. Острая кромка камня больше не беспокоила. На голову если и давило, то терпимо.
Леонид почувствовал страшную усталость. И он уснул. Уснул легко и спокойно, как засыпают в детстве после целого дня «казаков и разбойников», отбеганных среди бескрайнего летнего леса…

* * *

Насколько легко он уснул, настолько тяжёлым показалось пробуждение.
На зубах скрипел песок, каждый вдох давался с боем, а тело казалось разбитым и чужим. И всё-таки, припомнив особенности «вчерашних» событий, Леонид заставил себя не спешить: долго прислушивался и принюхивался, стараясь угадать, что его ждёт на поверхности.
Только через полчаса он решился покинуть укрытие. Поначалу ничего не получалось: затёкшие руки не слушались, он их не чувствовал. Тогда попробовал пошевелить головой и плечами – ничего. Казалось, он был не погребён под породой, а вмурован в неё.
Едва сдерживаясь, чтобы не запаниковать, Лукашев задёргался всем телом: ногами, спиной… и сдвинулся с места! Осторожно пятясь, стараясь беречь израненные руки, он лез из норы, как змея выползает из своей старой шкуры. «Какой длины я сделал траншею? – недоумевал Лукашев. – То, что щебня на голову обрушил больше, чем на ноги, понятно – спасал голову, ноги-то в скафандре. Но почему выползок такой длинный?»
На поверхности испытал ещё одно разочарование: небо пряталось за плотным куполом облаков. Нечего было и надеяться, что его заметят с орбиты. С этой стороны спасения ждать нечего, с неба на помощь не придут.
Мир казался серым и неприветливым.
Пошатываясь, Лёня поднялся на ноги и оказался по пояс в спящих насекомых. Их было невообразимо много. Своими телами они образовали холм с глубокой воронкой на вершине. «Может, и не глубокая, но дна я отсюда не вижу», – поправился Леонид, приученный к сдержанным отчётам.
А то, что насекомые снулые, а не мёртвые, было понятно по тому, как у многих подрагивали крылышки. Некоторые даже пытались ползти.
В метрах десяти, по другую сторону воронки, курились сизым дымком два жарника. Но интерес вызывал не вопрос, что там горит, – горели, судя по запаху масла, сами насекомые, – а поведение дыма: закручиваясь спиралью, он тянулся к воронке и уходил в её недра, вытягиваясь в тончайшие нити.
«Вулкан наоборот», – с опаской подумал Лукашев.
Его всё больше тяготило одиночество. Хотелось как можно быстрее вернуться к своему отделению и вообще к людям.
Он присмотрелся к рукам и пошевелил пальцами, удивляясь отсутствию боли. На чёрных от крови и пыли ладонях не было ни одной царапины. Леонид потёр ладони друг о друга, потом старательно вытер их о рукава комбинезона. Он припомнил сладкий масляный запах. «Ароматерапия? Регенерация тканей под действием запаха жареных насекомых? – Лукашев приободрился. – Насколько же силён фармэффект, если один только запах этого вещества погрузил меня в сладкий сон внутри кучи гравия, а между делом залечил раны на руках?»
Мир посветлел. «Вокруг меня сотни тонн ценнейшего лекарства! Я могу спасти миллион жизней!»
Лукашев зачерпнул горсть насекомых: самые обычные оводы. Ну, может, чуть более крупные, чем обычно. Он бросил их в сторону воронки. Неохотно преодолевая сопротивление воздуха, оводы несколько метров планировали, а потом картечью ухнули в жерло «вулкана».
Леонид насторожился. Эксперимент произвёл на него тяжёлое впечатление. Эйфория от возможности облагодетельствовать человечество сменилась жёсткой сосредоточенностью исследователя.
Запустив руки в глубь живой массы, он нащупал средних размеров булыжник и бросил его в дымящийся бугорок. Эффект получился блестящим: по камню ударила молния. Льдисто-голубой жгут «небесного огня» расколол камень на части, и вместе с дымом, пылью и шрапнелью гранита втянулся в чёрную воронку.
Леонид зажмурился, ожидая грохота от близкой молнии, но звук оказался терпимым: по ушам, конечно, ударило, но и только.
«Ударная волна тоже втянулась в жерло, – понял Лёня. – Не воронка, а чёрная дыра какая-то». Он осторожно попятился прочь от опасного места. Зацепился ногой и упал спиной в месиво насекомых. Он даже не успел закрыть рот. Кашляя и отплёвываясь, Лёня прошагал метров тридцать, прежде чем вышел на свободное от оводов место, и только тогда оглянулся.
Отсюда, с небольшого пригорка, стало заметно, что «озеро» насекомых подвижно: оно циклоном закручивалось вокруг «жерла» и понемногу таяло в нём. Очаги дыма при этом оставались на одном месте. «Контакты молний неподвижны, – вдруг понял Лёня. – Если я хочу выбраться отсюда живым, с экспериментами лучше заканчивать…»
Он осмотрелся. Предположение, что его снёс к подножию горы оползень, оказалось неверным. Лукашев стоял посреди огромного галечного пляжа. Метрах в ста плескалась река, и поверить, что сюда его занесло землетрясением, было трудно.
Внимательный осмотр кряжей, обступающих бассейн реки, ничего не дал. Ни одного приметного силуэта, никаких признаков присутствия человека.
«Я не знаю, где нахожусь», – сокрушённо признал Лукашев. Эта проблема казалась гораздо важнее вопроса, как такое могло случиться.
Все руководства по выживанию в один голос твердили, что, отыскав реку, лучше всего спускаться к низовьям. Лукашев не видел причин спорить с этим правилом, а потому только снял остатки разбитого шлема (сетка осталась в норе, он и не вспомнил о ней, когда выползал из своего убежища) и осторожно двинулся к воде. Хотелось умыться и вообще… привести себя в порядок.
Через полчаса, чувствуя себя посвежевшим, он уже не видел причин для беспокойства. Напротив, многое указывало на то, что выход к периметру карантина обернётся приятной прогулкой. Вода есть, чистая и вкусная. Несколько суток без еды? Как-нибудь перебьётся. Зато на открытом воздухе, среди дикой природы.
Что же касается сюрпризов, приготовленных пришельцами, он будет начеку. Характер «чудес», вроде бы, ясен: небывалая физика и никакой биологии. Значит, держим ухо востро, внимательно смотрим по сторонам и под ноги. Ну, а если покажутся сами пришельцы… Лукашев недобро скривился. Тогда он у них спросит: какого чёрта?!
– Никаких проблем! – уверенно сказал он вслух. – Главное, комаров нет. Ни мошки, ни гнуса… Господи, что может быть страшнее комаров?!
Хорошая шутка! Но рядом никого не было, кто бы мог оценить этот юмор.
Километрах в двух ниже по течению река круто поворачивала вправо. «Вот и первая цель, – решил Лукашев. – Дойду до излучины и посмотрю, что там».

* * *

За излучиной реки он увидел золотой шар. Вернее то, что от него осталось. Никакого величия или загадки, – очень большой пляжный мяч, каким пользуется молодёжь для увеселений на воде. Метра четыре в диаметре, некрасивого, тускло-кирпичного цвета. «Вряд ли на воде, – засомневался Лёня, подходя ближе, – тяжело как-то лежит…»
«Мяч» и в самом деле лежал «тяжело», уходя в болотистый грунт на полметра, а то и больше. Лёня замедлил шаг, решив немного отдохнуть рядом с этим чудом, наделавшим столько шума, и – почему бы и нет? – возможным виновником всего переполоха.
Неподалеку вповалку покоились несколько огромных валунов, и Лёня уютно устроился на них, радуясь, что сидит на сухом и может дать отдых натруженным ходьбой по осыпающейся гальке ногам.
К шару он испытывал удивительное доверие. Неземное чудо не пугало и не настораживало. Вот так: вблизи и в размере двух человеческих ростов шар почему-то казался родным, как будто и он оказался вдали от привычной обстановки, усталый и голодный, а ещё в одиночестве.
– Но теперь-то мы не одни? – по-приятельски обратился к нему Лукашев. – Теперь-то нас двое.
Он не рассчитывал на ответ. Просто показалось невежливым нарушить чьё-то одиночество, подойти и не поздороваться, ничего не сказать.
Но шар ответил.
Странное чувство нереальности наполняло Лукашева исподволь, незаметно. Сначала ему показалось, что привычный оранжевый комбинезон сменился узкими брюками из синей ткани, прошитой суровыми жёлтыми нитками. На плечах оказалась кожаная куртка. От куртки исходил сильный неприятный дух, и Лукашев удивился: как можно такое носить? Зачем?
Но ещё больше удивили воспоминания о товарищах, давних и не очень, просто приятелей и шапочных знакомых, с которыми и познакомиться толком не успел.
«Ингмар-Датчанин – главный мой поставщик компьютерной техники, застрелен кем-то из солнцевской группировки в начале девяностых. Ринат – добродушный татарин, замучен чеченскими боевиками через десять лет после смерти Ингмара. Ирка-непоседка – фанатичный блоггер, ради посещаемости своих страниц идёт на любой, даже самый фантастический подлог. Вячеслав – деспот и тиран подчинённых, подсидевший в своём институте всех: от замдекана до проректора… наверное, скоро и до ректора доберётся. Стервоза Ленка – мать моих детей… если бы не она с её вечным ворчанием о безденежье, разве сунулся бы я в пасть к дьяволу?
Шипкач… а вот эвенка я не помню. Нет его в моей странной жизни».
Но через секунду он уже знал почему: не так в его мире проходила советизация забайкальских народов. Не было тунгусского восстания. Не были расстреляны будущие родители Шипкача.
Новое знание совершенно не вязалось с доброжелательством, исходившим от шара. Мозаика судеб казалась не просто неприятной – она была отвратительной и ужасной.
– Зачем вы так? – напрямую спросил Лукашев.
Он всегда так поступал, когда не понимал чьих-то поступков или поведения. Просто спрашивал, и человек приходил в себя, становился товарищем, с которым можно поговорить и прийти к соглашению, договориться.
Но сейчас всё получилось иначе, – навыворот.
Это Лукашев внезапно «пришёл в себя». Он вспомнил, что никогда так не поступал – не спрашивал, не приводил в чувство спокойным голосом и разумной речью. Всякий раз, увидев негодяя, спешил отойти в сторону, уступить дорогу, не связываться, не судить… потому что «себе дороже».
Вспомнил, как хитростью и обманом добился поездки в Забайкальский военный округ. Как унижался и лгал, когда его поймал китайский военный патруль. Как выломал дверь в тамбуре вагона и вывалился на ходу из поезда. Как несколько дней пробирался к Борщовочному хребту, как спасался в лошадином навозе от сторожевых собак, а в карантинную зону проник по чистой случайности: гроза повалила на сетку ограждения большое дерево, и он успел по стволу пересечь периметр до прилёта вертолёта.
Расслабленной одури больше не было. Сгорбившись, он сидел рядом с шаром, держась обеими руками за голову. Он вспоминал подробности жизни, которой не было, которой не могло быть, потому что, будь жизнь такой, он бы просто сошёл с ума.
«Там все сумасшедшие», – подумал Лукашев и горько сплюнул, ужаснувшись привычности этого поступка, который совершил впервые в жизни. А ещё до чёртиков хотелось курить. Он похлопал по карманам и достал смятую пачку сигарет.
Вынул одну и долго рассматривал, как диковинку, как невидаль. Осторожно понюхал, но закурить так и не решился. Вернул сигарету в пачку и задумался.
«Впервые? Кто из нас настоящий Лукашев? Тот, что после армии работал грузчиком на рынке, а потом сумел подняться до экспедитора супермаркета?
Или тот, кто в армии никогда не был, потому что армию распустили за двадцать лет до его рождения? Не нужна армия в мире, в котором международным языком считали русский, а космос – советским, и все знали, что советское, значит, лучшее».
– Зачем вы так? – гораздо тише спросил Лукашев. – Зачем эти фокусы с переодеванием? Зачем сигареты и память о том, чего не было?
«Это тебя не было, – ответил шар. – Твой мир – это выдумка, миф. Мечта голодных и больных, которым до зарезу нужно во что-то верить».
– Зачем? – упрямо повторил Лукашев. – Зачем это всё?
«Чтобы ты выбрал. Один из вас будет жить. Возможно, ты, со своим Артековским детством и пионерскими экскурсиями на Луну. Но тогда тебе достанется мир, в котором добра так мало, что даже в сказках оно вызывает смех и снисходительную улыбку.
Или жить будет тот, кто пришёл обменять заплёванную совесть на мир светлых идеалов. Приспособиться этому парню к миру полдня тоже будет непросто. Но это будет мир полдня! Сегодня выбираешь ты. Так получилось».
Лукашев развёл руками, – какой же это выбор? В «странном» мире, о котором поведала новая память, он будет мечтать только о смерти. А хорошие люди или погибнут, или превратятся в монстров. От безысходности он рассмеялся:
– Ты действительно полагаешь, что у меня есть выбор?
У него не было вопросов, не было сомнений. Он просто уселся удобнее и приготовился умереть.
«Я уже был счастлив, – подумал Лукашев напоследок, – теперь пусть будет счастливым кто-то другой… Надеюсь, парню в кожаной куртке улыбнётся удача. Хочу, чтобы им всем повезло».

Владимир Венгловский
Земля – Денеб

Грег Ковальски, без определенных занятий 
От проклятого щебня не спасали ни ватная куртка, ни плотные камуфляжные брюки. Острые камни царапали руки и перекатывались под животом колючими ежами. Если бы не Гуталин, чёрта с два Грег полз бы сейчас на брюхе по насыпи, пересчитывая старые шпалы. Но такому хабару – грех пропадать. Гуталин его в Зону таскает – возвращает «дьявольские изделия», а Грег – обратно, если удается место приметить, где хабар закопан.
Пот заливал глаза. На зубах скрипела каменная крошка. Грег до Посещения здесь, на заводе, работал. Вот эти рельсы и укладывал. Щебень трамбуешь, а мастер Дуглас по прозвищу Хромая Собака вокруг ходит и ухмыляется. В галстуке такой, в костюмчике. Помер от воспаления легких, еще до того, как в их Слепом квартале при Посещении ахнуло. Не повезло бедняге. А Грег выжил. Даже не ослеп, как остальные. И еще пожить собирается. Вот только хабар возьмет – и поживет. Жене операцию оплатит, дочку на ноги поставит. Главное – самому сейчас на ноги не подниматься. Встанешь во весь рост – тут тебя и зажарит разрядом. Из стены трансформаторной будки, на которой лиловые огоньки вспыхивают, и долбанет. Ползали уже здесь, знаем.
Где-то недалеко Куренок лежать должен – черный обугленный след на земле. Вот ему не повезло. А мы – умные, мы в насыпь вожмемся, мордой щебень пропашем, но не поднимемся.
Раздался скрежет, переходящий в протяжный стон. Грег вздрогнул. Через минуту стон прервался, сменившись звенящей тишиной. Грег перевернулся на спину, достал дрожащей рукой флягу, отвинтил крышку и принялся жадно, взахлеб, глотать обжигающую жидкость. Поперхнулся, закашлялся, приподнялся на локтях. Волосы зашевелились от статического электричества. Фляга звякнула о рельс и заискрилась. Перепуганный Грег вжался затылком в холодный щебень.
Он лежал и смотрел в небо. Слева, по ту сторону Зоны, сквозь редеющий туман виднелись далекие серые кубы Института. Сидят ученые мужи, хабару научные названия присваивают, роботов в Зону запускают. Разве так Зону поймешь? Нет. Не выйдет. Самому надо, шкурой своей сюда влезть, целиком в этот нарыв погрузиться, чтобы понять и почувствовать, какой ты червь ничтожный.
Воздух становился прозрачным. Солнце медленно поднималось в зеленом зареве над горными вершинами. Первые утренние лучи окрасили окна выглянувших из тумана домов в розовые цвета. Над зеленым восходом блуждали оранжевые пятна, возносились пирамидами, падали в изумрудное зарево огненными птицами, складывались в затейливые пейзажи. Не поймешь – со зрением у тебя нелады, или там, в небесах, простирается прекрасная волшебная страна, на секунду позволившая себя увидеть. Словно Зона пытается тебе о чем-то рассказать. И ты силишься разобраться изо всех своих силенок человеческих. Мозгом своим слаборазвитым. В этот момент всё в Зоне становится ясным, четким, кажется еще чуть-чуть – и схватишься за понимание. Посмеешься над всеми учеными головами, спрятавшимися за толстыми стенами. Моргни – и нет больше той небесной страны. Пропала она, словно фата-моргана. Может, и не было ее никогда – это всё проклятая Зона с твоей головой вытворяет. Когда марево исчезает, на короткое мгновение вспыхивает зеленый луч и скрывается в небе. Говорят, что к Денебу летит, откуда пришельцы по Земле шестью Зонами пальнули.
Нет, нельзя Грегу восходом любоваться – не за тем сюда поутру пришел, рискуя нарваться на патруль. Ночью место, где Гуталин хабар зарыл, не найти. Старый чокнутый неудачник Гут… Как заведет в «Боржче» свою проповедь – хоть стой, хоть падай.
«Опомнитесь, дети человечьи! Верните в Зону дьявольские бирюльки! Человеку – человечье, дьяволову – дьяволово-во-е! Тьфу ты, прости меня, господи. Налей, старина Грег, еще, горло промочить. Один ты друг у меня остался. Был еще Рыжий, да где он сейчас? Сгинул Рэд в Зоне. Ибо нельзя сатанинскими игрушками прельщаться!»
Гут неделю назад хороший хабар у молодняка взял и в Зону поволок. Кажется, вот тут и зарыл, возле опрокинутой вагонетки. И выбирает же места позаковыристей! Два десятка «этаков», несколько «гремучих салфеток», «рачий глаз»… За такое дело в хорошие времена кругленькую сумму можно было выручить. Да и сейчас немалую.
Сталкер достал из рюкзака саперную лопатку и уже приноравливался, где бы копать, как почувствовал, что позади кто-то стоит. Оглянулся. Человек в темном плаще выпрямился на насыпи в полный рост. На капюшоне, скрывающем лицо в тени, плясали лиловые огоньки.
– Зачем ты пришел в Зону, сталкер? – спросил незнакомец.
Голос хриплый, скрежещущий, словно не человек, а мертвяк разговаривает.
– Что? Не подходи! Чего тебе надо?! – Грег крепче сжал рукоять лопаты.
Мысль тревожно бьется: кто это? Не похож на сталкера… Подняться – верная смерть. А этот стоит, как ни в чем не бывало, и разряды по нему не лупят.
– Что тебе нужно для счастья, человек?
Глаз не видно, но будто насквозь взглядом сверлит, в душу заглядывает. Грегу почему-то захотелось подняться и упасть на колени. Рассказать, какой он червь ничтожный. И что жена третий год больная, денег на лекарства не хватает. И что дочка, тварь безмозглая, никак лицей закончить не может – везде деньги нужны. И что уехал бы он отсюда – в Европу, в Азию, в бога душу мать, куда угодно, но не пускают – нельзя уходить тем, кто жил в Хармонте во время Посещения. Но ведь жить как-то надо? Прости меня. Ты же видишь мою душу. Дрянь я, но такой как все. А кто лучше? Да нет здесь никого лучше – днем с огнем не сыщешь. Все мерзавцы. Все присосались к Зоне как пиявки. Хочешь, я дело свое открою? Машины стану чинить. В последний раз ходку делаю, клянусь! Больше ноги моей в Зоне не будет.
– Ты не тут хабар ищешь. Он закопан с другой стороны вагонетки.
Незнакомец повернулся и растаял в тумане. Грег обполз вагонетку и принялся с остервенением разгребать щебень. Лопата увязла, пробив старую мешковину. Хабар! Спасибо тебе, кто бы ты ни был… Исправлюсь… В последний раз… Ломая ногти, Грег раскидал щебень, выволок мешок и потащил к границе Зоны.

Ричард Г. Нунан, представитель поставщиков электронного оборудования при Хармонтском филиале МИВК 
Ричард стоял возле окна своего кабинета и, прищурившись, рассматривал на просвет распечатанную картину.
– Ну, как вам это нравится, Валентин? – повернулся он к сидящему за столом доктору Пильману, который задумчиво заглядывал в открытый ящик стола, откуда Дик выудил распечатку.
Там царил хаос: карандаши и ручки лежали вперемешку с документами, наверху покоилась пачка «Лаки страйк» с высыпавшимися из нее сигаретами. Пирамиду беспорядка венчал открытый блокнот с листами в клеточку.
– Что вы сказали? – Валентин Пильман, лауреат Нобелевской премии и консультант Комиссии ООН по проблемам Посещения, оторвал взгляд от двух нарисованных в блокноте чертиков и уставился на Нунана.
– Да я всё про то же. Увлекаетесь современной живописью?
– В некотором роде – да. Увлекаюсь. – Пильман скосил глаза на синих чертей, намалеванных рукой Нунана, и попытался сдержать улыбку.
Один из чертиков, толстенький до округлости – того и гляди покатится, был поразительно похож на самого Ричарда. Он стоял на коротких толстых ножках и задумчиво жевал кончик собственного хвоста. Второй – высокий и худой, в тонких очках на свином пятачке пытался просунуть голову в объект семьдесят семь-бэ, называемый «пустышкой». Чертовы рога изгибались в стороны и цеплялись за импровизированные наушники.
– А вот я – нет. – Нунан подошел к столу и задвинул ящик. – Но мастерство оценить могу. Поглядите.
Он бросил распечатку на стол. Пильман выудил из нагрудного кармана прозрачный футляр, вынул очки, нацепил на кончик носа и взял листок.
– Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? Некий экспрессионизм. Знаете, есть что-то неуловимо знакомое. – Пильман посмотрел на Ричарда поверх очков. – Это же Зона! Наша, Хармонтская! Кто тут у нас такой мастер-живописец нашелся?
– Ярослав Новак, прошу любить и жаловать. Только он не местный. Прилетал год назад из Варшавы. Некоторое время околачивался на пикниках у Барбриджа. После возвращения домой – вот. Популярность, личные выставки и немалые гонорары. До этого художник был так себе, очередной неудачник. А тут такой творческий рост. И на всех полотнах – наша Зона.
– Можно только позавидовать, – сказал доктор Пильман. – Ничего картина, впечатляет. У человека определенно есть талант. И что? Это стоило, чтобы собираться в такую рань?
Нунан забрал листок из рук Пильмана и хитро прищурился.
– Ну как, посмотреть снова не хочется?
– Хочется! Чёрт возьми, что-то в картине определенно есть!
– Притягивает, да? Как магнит. Заметьте, это лишь копия картины. А что говорить об оригиналах! На картины хочется смотреть и смотреть.
– Действительно… И много он успел э-э-э… нарисовать?
– Написать! Художники пишут картины, а не рисуют. Два десятка. И на всех – наша Зона.
Нунан подошел к сейфу в углу комнаты, открыл дверцу и достал папку.
– Дело о Художнике, объект Х-25, – прочитал Виктор Пильман на обложке.
– Здесь копии всех его картин. Как думаете, Зона расширила свое влияние?
– Может, вы сгущаете краски, Дик? Просто появился у человека талант.
– Талант? Приглядитесь-ка, Валентин.
Ричард достал из ящика большую лупу и протянул Пильману.
– Куда смотреть? – поинтересовался профессор.
– Вот прямо сюда и смотрите, – ткнул пальцем в угол картины Ричард.
– Ну… Завод. Будка трансформаторная. И что?
– А вы внимательнее под будкой посмотрите.
– Ой… Простите, Дик, вырвалось. Это же объект семьдесят семь бэ! Вот, на земле!
– Да, это «пустышка». Только полная, аналогичная той, что некогда притащил покойному Панову Рэдрик Шухарт. Узнаваема, да?
– Откуда Новак мог знать об объекте? – спросил Пильман.
– Понятия не имею, – сказал Ричард. – Дернула меня нечистая заглянуть к этой будке. При очередном рейсе «Ходока» – знаете, наш новый робот фирмы «Мицубиси» чует хабар, как свинья трюфели, я намекнул операторам, чтобы подкорректировали маршрут.
– И что?
– Вот теперь в лаборатории нарадоваться не могут – новую игрушку заполучили.
– Неужели нашел?!
– На том же месте, возле будки, и лежала.
– Совпадение? – неуверенно спросил доктор Пильман.
– Вы еще верите в совпадения в этой чертовой Зоне?! – воскликнул Нунан. – А «белая вертячка» у насыпи – тоже совпадение?! Или «рачий глаз» в ангаре?! Всё было на картинах. Всё! Каракулями Новака можно пользоваться, как точными картами. Бери – и посылай «Ходока» по маршруту, собирай урожай. И не спрашивайте меня, откуда этот художник знает Зону!
Доктор Пильман снял очки, подышал на стекла и принялся задумчиво их протирать вынутой из футляра тряпочкой. Закончив ритуал, он водрузил очки обратно на нос.
– Я и не спрашиваю. Я давно перестал удивляться. Как говорил Шекспир, на свете есть много вещей, которые и не снились нашим этим самым… мудрецам.
Ричад подошел к окну и сложил на груди руки. Во дворе Института двое техников возились с роботом. Робот топтался на месте. Техники ссорились. Робот неожиданно рванулся, с разбега наскочил на решетчатый забор, отполз назад, набрал скорость и снова ткнулся в стальную сетку. Техники подхватили робота в четыре руки и утащили в здание Института.
– Он вернулся в Хармонт, – сказал Ричард.
– Кто?
– Новак. Вчера вечером. Снял номер в «Метрополе». А потом пропал. По моим данным – отправился в Зону вместе с двумя сталкерами – Грегом Ковальски и Горбуном Цмыгом.
– Это те, что группу «Квазимодо» организовали? Опять, значит, активизироваться решили?
– Да.
– Но с какой стати они начали в Зону туристов водить? – Пильман встал из-за стола, шаркнув стулом по паркетному полу, и подошел к стоящему у окна Ричарду.
– Не знаю, – ответил Нунан. – Надеюсь, что они вернутся. Живыми. Я уже связался с полицией. Он мне нужен, Валентин. Очень нужен. Я не всё вам рассказал. До того, как Новак намалевал свою картину, робот ходил по маршруту мимо той будки. Там не было «пустышки».
– Совсем?
– Совсем. Иначе должен был найти. Вы понимаете, что это значит?
– Нет, – покачал головой доктор Пильман, розовое солнце блеснуло на его очках. – Не понимаю.
– Я, к сожалению, тоже, – вздохнул Нунан.

Грег Ковальски, без определенных занятий 
Могильная плита холодила спину. Ветка рябины шевелилась над головой, словно лапа притаившегося в темноте чудовища. Гроздь ягод закрывала и открывала большую звезду, заговорщицки подмигивающую Грегу. Цмыг сидел рядом на надгробии. Ярослав Новак примостился на соседней могиле, выпрямившись и прижимая к груди мольберт. Через плечо художника была перекинута сумка.
«Наверное, краски и кисточки в Зону притащил. Сумасшедший», – подумал Грег.
– Зачем ты его взял? – спросил он у Цмыга. – Лишняя обуза. Сдохнет ведь.
Изо рта вырвалось облачко пара. Ночная свежесть пробиралась под одежду липким холодом.
– Вот ты и позаботься, чтобы не сдох, – сказал Цмыг.
– Он твой друг? – возмутился Грег. – Родственник? Зачем…
– Тихо! – поднял руку Цмыг. Привстал, вцепившись обеими руками в плиту.
Грег замер. За дырой в ограде по ту сторону Зоны что-то зашелестело прошлогодней опавшей листвой.
– Мышь, – сказал Цмыг.
Горбун опустился на землю, сложившись, как погнутый складной метр. На фоне начавшего светлеть ночного неба он выглядел уродливым гигантским грибом-дождевиком. Казалось – надави на горб, и Цмыг лопнет, выпустив облако спор. Грег помотал головой, прогоняя видение.
– Может, сегодня того… не вылезет? – спросил он.
– Тогда придем завтра, – ответил Цмыг. – План хорош. Мальтиец говорит, что уже так делал.
– Трепло твой Мальтиец! Трепло и стукач! Небось, заложил нас Нунану.
– Не думаю… Тихо! Слышишь? Вон, справа! Пятая от нас могила.
Грег прислушался. В ночной тишине перекатывались грудки земли. Шур-шур-шур – тишина. Шур-шур-шур – тишина. Словно под землей ворочался большой крот, разгребая могилу изнутри.
– Лезет, – прошептал Грег.
Цмыг ухмыльнулся. Мертвяки, или, как их называли в Институте, муляжи, появлялись регулярно. Почти каждую ночь их можно было увидеть на улицах Хармонта. Они целеустремленно возвращались к своим бывшим домам, распространяя запах разрытых могил. Пытались пройти сквозь запертые двери. Толкались у оград, пока их не увозили сотрудники Института или не пропускали внутрь хозяева. Добравшись до цели, мертвяки останавливались и замирали, словно роботы, выполнившие задачу и ожидающие новых команд.
В последнее время начали выбираться те, кто до Посещения жил в самой Зоне. Мертвяки шли в заброшенные дома Слепого и Чумных кварталов. Обходили опасные области, аккуратно обминали «комариные плеши», не попадали в зону поражения «чертовой капусты», словно заранее чувствовали скрытые преграды. Добирались до пустых домов и исчезали в их темных недрах.
Сталкеры до сих пор не ходили в кварталы, и они остались непаханым полем по количеству хабара. Дома – опасны. Близкие стены грозят смертью, если не знаешь верной дороги. Либо справа, либо слева всё должно быть чисто на сто шагов. Тела глупцов, забывших про эту вторую заповедь сталкера, указывают дорогу ошибок. Кажется, что верного пути в заброшенные дома вообще нет. Но муляжи проходят.
Так родился план: дождаться мертвяка из Зоны, пойти за ним следом, минуя ловушки, запомнить дорогу, набрать хабар и вернуться.
Сначала показалась одна рука, выползшая из норы большим пауком-пятерней. Затем по осыпающейся земле заскребла вторая. Пальцы ухватились за края провалившейся ямы, и мертвяк вытолкнул себя на поверхность. Грег поднял фонарь, направив луч в лицо ожившему трупу. Блеклые рыбьи глаза немигающее смотрели на сталкера.
– Черт меня подери! – воскликнул Грег. – Это же Дуглас – Хромая Собака! Ну, здравствуй, начальничек!
Дуглас, вернее его муляж, повернулся и пошел в глубь Зоны.
– За ним, быстрее! – Цмыг поковылял за мертвяком. – Подъем, художник! Держись за нами. След в след.
Дуглас-мертвяк остановился, будто прислушиваясь к чему-то. Правая нога замерла в воздухе, так и не опустившись на землю. Мертвяк поднял голову и заскрипел. Скрип, отразившись от далеких домов, вернулся затихающим эхом.
– Жуть какая, – прошептал Грег. – Твой художник штаны не испачкал?
Новак без следов испуга глазел на мертвяка.
– Зовет кого-то, что ли? – поинтересовался он.
– Сам у него и спроси, – сказал Цмыг и зло посмотрел в спину мертвяка.
Вдалеке раздался ответный скрип. Мертвяк дернулся, опустил ногу и продолжил путь.
«Хоть раз услугу окажешь», – думал Грег, шагая за Дугласом.
Вот так же он вокруг тебя ходил, как надсмотрщик при рабах. Поднимаешь тяжелую лопату-«штопку» двумя руками, опускаешь стальной наконечник в щебень – ух-х! «Штопка» ревет, рвется из рук. А этот тип ходит и ухмыляется: работай, мол, Грег, выше себя всё равно не прыгнешь. Век тебе рельсы прокладывать и тяжести таскать. Вот и встретились, господин Дуглас. Выкуси, начальничек!

Ярослав Новак, художник, два года назад 
На Кристине сегодня было красное вечернее платье – легкое и прекрасное. Оно подчеркивало стройную девичью фигуру, обволакивало нежно, словно невесомыми крыльями бабочек.
– Я хочу тебя нарисовать, Крыся, прямо сейчас!
– Ясик, не приставай.
Девушка шутливо оттолкнула его левой рукой. В правой она держала бокал с шампанским. Вокруг шумела толпа приглашенных гостей. Дорогие костюмы и шикарные платья. Бриллианты и золото на пальцах, ушах и тонких шеях. Говор, музыка, смех. Всё это смазалось для Ярослава, смешалось, разбавленное спиртным, на воображаемой палитре и выплеснулось в безумном ритме мазков Ренуара.
– Мой неблагодарный друг к тебе пристает?
Из толпы вынырнул виновник торжества – двадцатипятилетний Тадеуш, обнял Крысю за плечи и прикоснулся губами к ее открытой шее. Девушка рассмеялась:
– Ясик хочет меня нарисовать.
– Кто, этот неудачник?! Ни в коем случае не соглашайся! Он испортит твою красоту. У него же не картины, а кривые зеркала. Яська, ты хоть одну из них продал?
– Да… На прошлой неделе. Только деньги еще не перечислили.
– И не перечислят! Кто этот сумасшедший, не имеющий вкуса? Покажите мне его – хочу заглянуть ему в глаза! Ты неудачник, Яська, смирись.
От Тадика уже изрядно несло. До конца вечеринки он не протянет – отключится на одном из диванов. А гости еще долго будут поднимать тосты: за именинника, за его богатого папашу-банкира, за идеальную пару и красоту Крыси, желать долгих лет жизни и повторения успешной карьеры отца. А потом все разъедутся. Ясик уйдет раньше других, вернется в квартиру на мансарде, пропахшую краской, со старым шкафом, изъеденным древоточцем, мольбертом, стоящим у окна, маленьким письменным столом и незастеленной кроватью. Подойдет к окну, откроет, впуская прохладу, и будет долго прислушиваться к шуму вечерней Варшавы. От проезжающих внизу трамваев задребезжат стекла в открытых окнах. В соседнем доме зажгутся и погаснут огни. Молодые за стеной снова начнут стонать под скрипы старой кровати, и это тоже вольется в звуки его города. Потом Ясик насыплет на подоконник семечки, мелкие, перемешанные с мусором, купленные за бесценок на прошлой неделе, закроет окно, разденется и упадет на кровать.
Утром его разбудят стучащие по жестяному подоконнику голуби. Крупный, с черным пятном на правом крыле и торчащим на голове хохолком пан Гавел начнет ворковать перед очередной дамой своего сердца. Надует грудь, смахнет хвостом оставшийся корм и будет недоуменно смотреть вслед улетевшей пассии. Тогда Ясик поднимется, вновь сыпнет ему семечек и встретит утро. Сварит кофе. Подойдет к мольберту, выдавит на палитру краски, закроет глаза и будет вспоминать свои сны. А рука с зажатой кистью – водить по холсту.
Следующим утром это будут красные картины. Багровые, с лопающимися пузырьками. Падающие вниз гранатовыми водопадами. Такими, чтобы в картине чувствовалась красота и грация женского тела, изящество его Кристины.
Нет, не его – Тадеуша.
Ярослав Новак вернулся в действительность.
– Я написал нечто новое, Тадик. Принес картину с собой и хочу тебе показать.
– Давай поглядим. Давай. Дорогая, тебе будет скучно. Подожди меня здесь. Мы быстро. – Тадеуш поцеловал Кристину в раскрытую ладонь и повернулся к Ясику. – Идем на веранду. Хватай свою мазню.
– О! Что-то новенькое, – сказал он спустя несколько минут, держа картину в руках и разглядывая на свет.
Солнечные лучи, приглушенные кронами деревьев, отбрасывали на холст шевелящиеся тени.
– Что это? «Город бесконечности». Ну и название придумал. Слушай, а необычно. И что-то знакомое проглядывает. Подожди! Не может быть! Очень на Хармонт похоже. Помнишь, я говорил, что был там не так давно? Угораздило же забраться в такую глушь. Папаша «на дело» отправил. Где только таких клиентов откапывает? Определенно на картине Хармонт. Вот площадь перед «Метрополем». Вот лавочка старика Хармса. Откуда? – Тадик вопросительно уставился на Новака и сунул картину ему в руки. – Признавайся, по фотографии писал? Изменил привычкам?
– Нет, мне… приснилось.
– Врешь!
– Что это? – Ярослав не заметил, как к ним присоединилась Крыся. Девушка заглядывала на картину через его плечо, и ее теплое дыхание щекотало ухо. – Красиво. Ясик, у тебя талант.
– Дай сюда! – Тадеуш сердито вырвал картину. – Тебе не мог присниться Хармонт. Признайся, что ты когда-то видел фотографию, и она осталась у тебя в памяти. Уговорил! Хорошая картина. Ты постарался. Я оставлю ее у себя и кое-кому покажу. Может, человек заинтересуется. Пойдем, Кристина.
Он подхватил ее под руку и уволок к гостям. Девушка оглянулась, встретилась взглядом с Ясиком и улыбнулась.
Ярослав улыбнулся ей в ответ.

Горбун Цмыг, безработный по инвалидности 
Они дошли до домов первого Слепого квартала. Свет от фонаря выхватывал из темноты спину мертвяка. Мертвяк шел по известному лишь ему одному маршруту, как автомат.
«И ведь дойдет, – подумал Цмыг. – Все мы здесь роботы, ведомые Зоной».
В спину дышит вчерашним перегаром старина Грег. Позади аккуратно переставляет ноги художник. Каждый идет за своим.
Грег идет за хабаром. Ему вечно не хватает денег. После удачной ходки пропадает в кабаке, напивается в зюзю и клянется, что в последний раз. Что ноги его больше в Зоне не будет. Потому что Призраку обещал. И опять начинает травить байки о том, как говорил с Призраком. Дескать, в душу заглядывает – не отвертеться, не спрятаться. Словно сама Зона спрашивает, зачем пришел. Знаем, зачем ты в Зону пришел, Грег. Жадный ты. Денег хочешь. Наплевать тебе на Посещение, на загадки, тебе хабар подавай, да побольше. А разве ты, Цмыг, другой? Даже имя свое забыл – сам себя по прозвищу называешь – Горбун Цмыг. А ведь когда-то тебя звали иначе. Но упавшая цистерна, раздробившая ноги и сломавшая позвоночник, решила тебя переименовать. А говорили, что не выкарабкаешься. Выкарабкался. Назло врачам. И ходить начал.
Не лучше ты ничем, Цмыг, не обманывай себя. А что осталось? Жить на нищенское пособие? Нет, тебе надо эту подлую штуку жизнь чувствовать. Наслаждаться ею. Когда ковыляешь по Зоне, забываешь о своем уродстве. Там ты инвалид, здесь – сталкер. Так зачем ты идешь в Зону, сталкер?
Цмыг посмотрел на Ясика, который сосредоточенно шел, прикусив верхнюю губу. Ты мне нужен, художник. У нас договор. Я выполню свою работу. А ты – свою. Никуда ты не денешься, раз тебя позвала Зона.
– Цмыг! Эй, Цмыг! – прошептал Грег.
– Чего тебе?
– Смотри! Что это?
Темнота волнами выливалась из пустых окон домов по обе стороны дороги, стекала вниз и клубилась у ног черной тучей. Голос Грега прозвучал глухо, словно тьма впитывала в себя звуки. Цмыг оглянулся. Художник поднимал ноги над потоком, как журавль, смотрел вопросительно, но вопросов не задавал. Мертвяк топал, не сворачивая.
– Вперед! – скомандовал Цмыг.
Через десяток шагов чернота поднялась до колен.
– Цмыг, вернемся! – запричитал Грег. – Идем назад, пока не поздно.
Мертвяк не останавливался, рассекая тьму.
– Вперед!
– Ты сумасшедший, Цмыг! Я ухожу! Возвращаюсь!
Грег повернулся. В этот момент их накрыла идущая позади волна тьмы. И зрение исчезло.
Цмыг прыгнул назад, вытянув руки. Пальцы ударились о мольберт. Цмыг схватил художника за руку, ощутив тонкое запястье.
– Ясик, стой! Не двигайся! Это пройдет! Мы выберемся! Главное – замри и не беги! Где Грег?! Грег!!! Чертов ублюдок! А ты стой! Стой, Яська! Ты мне нужен! Ты сам не понимаешь, как ты мне нужен!
Цмыг захлебывался тьмой, она заливала рот и уши. Слова слышались со стороны, будто их говорил кто-то другой, пытаясь выговориться за все года накопленной обиды и молчания.
– Я доведу тебя! Ты хотел на крышу высотки? Мы поднимемся! Ты посмотришь на свой рассвет, а потом нарисуешь для меня картину. Ты нарисуешь на ней Золотой Шар. Близко. Прямо под зданием. И мы спустимся к нему. Ты же знаешь, что Зона отвечает на твои мысли? Она слышит тебя! Почему? Чем ты лучше нас? Но она выбрала тебя! Так поделись своим счастьем! Нарисуй для меня Золотой Шар! Тот, что исполняет желания! Он был в Зоне. К нему шел Рыжий Рэдрик. Но где он сейчас? Ни Шара, ни Рэдрика. Ты создашь Шар для меня, художник. Я давно понял, что ты за тип! Никто ни о чем не догадался, только я. Еще в прошлый раз, когда ты приезжал в Хармонт, я сказал себе: «Малый не промах. У него есть дар». Перестань, не вырывайся! Сгинешь же сам! Ч-чёрт!
Их закружило темным вихрем и разметало в стороны.

Ярослав Новак, художник, год назад 
Хармонт не выходил у него из головы. Тадик утверждал, что на первой картине, принесшей успех, был нарисован этот город. Почему он приснился ему? После снов Ясику казалось, что кто-то другой водит его рукой, словно пытается что-то рассказать в рисунке.
Ясик открыл окно, впустив в комнату утро. Пан Гавел взлетел с подоконника и тут же вернулся обратно. Ясик насыпал ему отборных семечек. Жаль переезжать. Он будет скучать по толстому голубю, трезвону трамваев и молодой оживленной паре. Вчера он с ними впервые разговаривал. Пухлощекая пани, немного смущаясь, попросила подписать открытку с изображением его картины.
Переезжать надо. Он не может себе позволить столь экстравагантной выходки, как жить в дешевой квартире. Публика не поймет. Хотя… А почему нельзя использовать свою комнатку в качестве студии? Это выход.
– Эх ты, пан Гавел, мы еще встретимся.
Ясик достал со стола письмо, которое сунула ему незнакомая девушка на вчерашней выставке. Так… Очередной бред особы, решившей, что без ума от молодого дарования. Отвечать не будем. Небось, скоро поползут слухи о его нетрадиционной ориентации. Плевать. Переживем.
Ярослав сложил из письма самолетик и кинул в окно. Подхваченный ветром самолет еще долго кружился, прежде чем упасть на асфальт под ноги спешащим прохожим.
Завтра Ясик летит в Хармонт. Он должен сам сравнить город со своими снами и посмотреть на Зону. Говорят, что у его «города бесконечности» свой неповторимый аромат загадочного. Тут его не почувствовать, для этого в Хармонте надо жить.
Новак подошел к мольберту и, закрыв глаза, постоял возле будущей картины. Пока на холсте были лишь мазки, но для художника они собирались в единую композицию. Ясик провел кистью, расцвечивая будущий пейзаж яркими сполохами. Над серыми домами Зоны восходило оранжевое солнце, за которым скрывалось что-то еще, далекое и притягательное. Звало к себе, разливаясь в груди радостным и одновременно тревожным ожиданием.
Надо будет попросить пухленькую пани кормить Гавела в его отсутствие.
Когда Ясик вернется в Варшаву, то узнает о гибели Крыси и Тадеуша. Он будет приносить на ее могилу красные цветы и снова рисовать картины. Он будет видеть Зону, какой он видел ее в Хармонте и своих снах. И всё чаще в сновидениях будет появляться оранжевый восход над спящим городом.

Грег Ковальски, без определенных занятий 
Догнала тебя Зона, Грег, выполнила обещанное. Давно должен был ослепнуть куриной слепотой, как и другие из твоего квартала. Или ты всё еще во тьме идешь? Сколько времени прошло? Может, ты попал в то пространство, что сжато в «черных брызгах»? Отомстил начальничек, завел в ловушку. Ему темнота нипочем.
Впереди зажглись лиловые огоньки. Выходит, что не ослеп! Грег бросился к огням и остановился, увидев, что они вспыхивают на плаще Призрака.
– Зачем ты снова здесь, человек? – спросил Призрак.
Грег попятился.
– Ты пришел за хабаром?
Грег развернулся и побежал. Впереди вновь появился Призрак.
– Это твое счастье, сталкер?
Грег споткнулся и упал на четвереньки, почувствовал ладонями холодный бетон. Огоньки теперь сверкали повсюду. Они были уже не лиловыми, а голубыми, словно горящий спирт. Они сжимались, кружась в хороводе. Голос Призрака звучал со всех сторон. Грег вскочил и бросился к темной фигуре, схватил за одежду, но это оказался не Призрак, а Хромая Сабака. Мертвец смотрел на сталкера неподвижными пустыми глазами.
– Старая сволочь! – Грег оттолкнул мертвеца и кинулся бежать.
Пол провалился. Ступни угодили по щиколотки в «ведьмин студень». Грег упал на пол. Голубое пламя поднималось по ногам, превращая их в желе. Грег плакал и полз, пока холодный огонь не разлился по всему телу.

Ярослав Новак, художник 
Ясик потер правое запястье. Скорее всего, останутся синяки от хватки горбуна. Надо понять, что происходит. Он в темноте. Он в Зоне. Он сам. Рядом ругался Грег, срываясь на детский плач. Затем послышался захлебывающийся вскрик. Новак попятился и уткнулся спиной в стену. Закрыл глаза, хотя в этом не было нужды. Но так было спокойнее. Можно представить, что ты дома, в маленькой уютной квартире, пропахшей красками. У каждой из них свой запах. Зеленый пахнет ветром и голубями. Красный – радостью, шампанским и смертью. Оранжевый – надеждой и бесконечностью. Ясик раскрыл воображаемое окно. За окном в воздухе стоял человек в черном плаще.
– Кто ты? – спросил Ясик, совсем не испугавшись. – Зачем ты пришел ко мне?
– Я? – удивился человек. Голос был скрипящим и чужим. – Я думал задать этот вопрос тебе.
Незнакомец неожиданно засмеялся.
– Это ведь ты пришел ко мне в Зону. Что ты здесь ищешь?
Послышалось хлопанье крыльев, пан Гавел сел на плечо незнакомца и недоуменно уставился на Ясика, словно удивляясь своему поступку. Незнакомец пригладил голубю хохолок.
– Разве я что-то ищу? – вопросом на вопрос ответил Ясик.
– Конечно. Просто так в Зону не приходят. У всех есть свои причины.
– Да? – сказал Ясик. – Не задумывался. Наверное, я хочу увидеть оранжевый рассвет над Зоной. Мне кажется, что Зона зовет меня этим восходом, а я никак не могу передать его в картинах. Здесь он должен быть совсем другой, чем в моих снах. Мне надо подняться на любую крышу.
– Хочешь увидеть восход? И всё?
– И всё.
– На крыше дома?
– Да. Так ведь ближе к небу. Я люблю, когда высоко.
– Тогда иди, – сказал незнакомец.
Внизу зазвенел трамвай. Ясик открыл глаза. Он стоял на крыше старого дома, и Зона лежала у его ног.

Горбун Цмыг, безработный по инвалидности 
Темнота давила неопределенностью. Темнота шевелилась невидимыми щупальцами, дышала в затылок и жила собственной жизнью. Каждый шаг мог привести к ловушке. Поэтому Цмыг ждал. И слушал.
Далеко-далеко смеялась девчонка. Цмыг узнал голос – он уже его слышал когда-то давно, в прошлой жизни. Девушка даже приходила к нему в больницу. Вначале. Потом перестала. Они давно не виделись. Странно – городок маленький, а два человека не видятся. Может быть, потому что ты живешь только в Зоне, Цмыг? В Хармонте появляешься не ты, а жалкий горбун, который никого не видит и не слышит?
Смех превратился в грохот – с таким звуком падает огромная цистерна. Она катится, дребезжа, подминая под себя мелкие препятствия, и этот шум поглощает крики разбегающихся людей. Цмыг крепко зажмурился. Этого не может быть. Это осталось в далеком прошлом. Зона слушает нас и запоминает? Зачем? Он не побежит. Нельзя бежать. Он выстоит. Цистерна всё ближе. Цистерна катится быстрее и быстрее. Грохот уже рядом.
Стой, Цмыг! В прошлый раз ты рванулся не в ту сторону. А сейчас стой!
– Зачем ты пришел в Зону, человек?
Цмыг медленно открыл глаза. Темнота исчезла. Перед ним стоял человек в черном плаще. Это тот, кого Грег называет Призраком?
– Зачем? – повторил незнакомец.
– Не знаю, – пожал плечами Цмыг, глядя на Призрака снизу вверх. Страха не было. Пристальный взгляд не пугал. – Говорят, что ты знаешь лучше, что нам надо.
Призрак подошел к Цмыгу и сел на землю.
– Вряд ли, – сказал он. – Вот сейчас я не знаю, что ты хочешь больше – вернуть свою старую жизнь или спасти Ярослава Новака. Что для тебя счастье?
– Для меня его не существует, – улыбнулся Цмыг. – Мне пора идти, извини. Я обещал художнику, что верну его живым. Обещания надо выполнять.
Незнакомец поднялся и отряхнул плащ. Цмыгу на мгновение показалось, что из-под капюшона выглянул клочок рыжих волос.
– Рэдрик? – тихо сказал Цмыг, а затем закричал в спину удаляющемуся Призраку: – Рэд, это же ты! Стой, Рэд! Остановись!
Призрак уходил, не оглядываясь. Цмыг бросился за ним.
– Рэд, подожди!
Призрак на мгновение замер, а затем быстро свернул за угол. Цмыг выбежал следом, но увидел лишь пустую улицу, залитую лучами поднимающегося солнца. Воздух стал прозрачным. На востоке заиграла оранжевая заря. Цмыг поднял голову и увидел Ярослава Новака, стоящего за мольбертом на крыше пятиэтажного дома.
– Ясик! – воскликнул Цмыг. – Живой! Слава богу!
Он бросился к темному провалу дверей. Инстинкт сталкера заставил остановиться. В доме горели голубые огни разлившегося «ведьминого студня». Цмыг нагнулся и поднял камень. Размахнулся, бросил в двери и прислушался к затихающему стуку о бетонный пол. Затем с осторожностью заглянул в темноту подъезда и отпрянул назад, так как едва не столкнулся с Дугласом. Муляж стоял у дверей и неотрывно смотрел в одну точку. Сквозь прорехи в полу светился голубой огонь. Возле лестницы лицом в луже «ведьминого студня» лежал мертвый Грег Ковальски. Цмыг осторожно переступил через тело и вошел на лестницу.

Ричард Г. Нунан, представитель поставщиков электронного оборудования при Хармонтском филиале МИВК 
– Красивая сегодня заря, – сказал Ричард, оборачиваясь к Пильману. – Согласитесь, Валентин. Может быть, нам не хватает в жизни именно таких моментов? Говорят, что в самой Зоне заря другая. Словно неизвестный художник рисует в небе картины далекой жизни.
– Вы ведь не были в Зоне, Дик? – спросил Пильман.
– Не был. Вы, кстати, тоже.
– Да. Мы пытаемся Зону понять, а сами от нее отгородились. Я вот думаю, может, мы не так ей безразличны? Может, она изучает нас, как и мы ее? Находит своих посредников, что-то пытается рассказать. Мы видим только хаос, но на самом деле это попытка контакта чуждого нам разума?
– Не знаю, Валентин. Рад был бы это понять.
– Думаете, художник вернется?
Нунан промолчал и пожал плечами.

Горбун Цмыг, безработный по инвалидности 
Цмыг вбежал на крышу.
– Ясик!
Крыша была пуста. У ограждения стоял одинокий мольберт, и лежали высыпавшиеся из сумки тюбики с красками. Цмыг подошел к краю крыши, заглянул вниз. Затем посмотрел на картину. На холсте над серыми кубами домов играла теплыми красками заря. Беспорядочные мазки сливались в могучие пирамиды, оранжевые воздушные дороги сплетались в замысловатые знаки и устремлялись ввысь.
Цмыг присмотрелся и увидел изображение человека. Маленькая фигура поднималась в небо по одной из дорог, начинавшейся с крыши дома. Новак нарисовал человечка небрежно, впопыхах, словно боясь куда-то опоздать. Цмыгу казалось, отведи взгляд, и человек уйдет насовсем, а на холсте останется лишь заря. Цмыг, прищурившись, посмотрел в настоящее небо, тщетно пытаясь обнаружить там уходящего Ясика. Зона нашла того, кого искала?
Цмыг поднял сумку, перекинул через плечо и принялся снимать холст с мольберта. В углу картины блеснула желтая звездочка – у входа в дом лежал нарисованный Золотой Шар.
В небе на мгновение вспыхнул зеленый луч и исчез в бесконечности.

Александр Щёголев
Приют на пепелище

1. Префект Шухарт, 55 лет, вдовец 

С чего начать? Наверное, с того, что этот тип сломал всё моё хрупкое секундное счастье.
Тогда, тридцать два года назад, мальчишкой я был, от роду двадцать три. Много ли надо, чтобы забыть о смерти и вспомнить о жизни? Один неповторимый миг, когда вдруг сознаёшь: быть тебе, Рыжий, папой! Хохочу я, помню, в голос, пугая наш спящий квартал, а Гута, красавица моя, наоборот, плачет у меня в руках и повторяет сквозь слёзы что-то вроде: «Как жить будем, Рэдрик?» Встретил я её на улице – и ушла боль потери, и тем более выкинул я из трезвеющей головы всех тех уродов в баре, которых только что презирал и ненавидел.
Тут-то он и подвалил с шутками, в которых не было ни унции юмора…
Давно замечал: как развеселишься не в меру, так и случается какая-нибудь дрянь. Причём, только если трезвый. С пьяным, наверное, высшим силам играть не интересно. Кто-то наверху словно караулит момент, чтобы подбросить тебе под ноги банановую кожуру. Короче, чувствую я, чья-то рука легла мне на плечо:
– Господин Шухарт…
Ударил я с разворота и в полную силу. Ночной город, знаете ли, девушка рядом, да и нервы натянуты, как тетива. Он ушёл от моего кулака легко и даже будто с издёвкой: экий, мол, ты неуклюжий, дружок. И говорит:
– Я знаю, вы влюблены и в этот город, и в эту страну, господин Шухарт. В страну судов и законов.
От моего удара уйти – это школа нужна. И шагов я не слышал. Как он подошёл? Парень, похоже, был хорош, хоть и нёс какую-то хрень. Фараон? В джинсах и плотной рубашке, на кумполе – бейсболка… Задвигаю Гуту себе за спину и вежливо так:
– С законом у меня порядок, уважаемый. У вас другие сведения?
– Вы обожаете закон, не правда ли? – улыбается он. – Иначе что бы вы постоянно нарушали, да? Я к тому, что у меня есть к вам деловое предложение, о котором, с одной стороны, не узнает ни один суд, а с другой…
– Мы, спасибо, гуляем, – перебиваю я его. – И вы, смотрю, тоже. Давайте не будем портить чудесную ночь.
– Я, собственно, хотел позвать вас с собой в приют.
– В какой приют? – не сразу сообразил я.
– В тот, который пишут с прописной буквы. – И показал он рукой в сторону Зоны, довольно точно сориентировавшись на Седой квартал, и в груди у меня горячо стало, потому что добраться до этого объекта я мечтал тайно, но страстно, и знали об этом только самые мои близкие… Откуда узнал он?
И вот что ещё. В речи парня ощущался трудноуловимый акцент, хоть и говорил он чисто. Причём знакомый акцент. Как у Кирилла, упокой Господи его коммунистическую душу… да ну, ерунда, сказал я себе. Откуда в полумёртвом Хармонте взяться ещё одному русскому? Получаса не прошло, как я оплакал Кирилла, – и нате!
– Откуда ты такой? – спрашиваю. – Из-за океана?
– Как и ты, местный, – говорит. – У нас вообще столько общего, что ты удивишься. Например, мне тоже двадцать три. И мы с тобой на одной казёнке жрали харчи. Про Алекса Мелка слыхал?
И он приподымает свою бейсболку, а под нею – маленький ёжик совершенно белых волос. А на бейсболке, обращаю я внимание, – нашивка, приделанная почему-то сбоку: два перекрещенных арбалета.
Слышал я, конечно, про Мелка, когда загорал в исправительном корпусе Лэйк-Джордж. Настоящую фамилию не помню, смешная какая-то, как обычно у русских. Я-то мелочёвку мотал, для сопливого сталкера восемь месяцев – вечность, а Мелок серьёзный клиент был, взяли за грабёж, в нашей тюряге избил кого-то в мясо, так что к моему появлению перевели его в окружную. Много про него болтали: совсем молодой, а уже оброс легендами, как анекдот бородой.
Тут Гута дёрнула меня за мокрую куртку:
– Проснись, Рэд, какой тебе Приют?!
Хотела парня своего непутёвого в чувство привести. Я молчал, не реагировал, тогда схватила она меня и затрясла:
– Ты кого слушаешь? Пошли домой, хватит с нас!
– Неделю назад я соскочил с полки, – добавил Мелок со значением.
– Подожди, маленькая моя, постой, девочка… – прижимаю я Гуту к себе. Она вырвалась, как злая кошка. – Соскочил ты, значит, и сразу – в Приют?
– Почему бы нет, если можно полмиллиона намыть? Всего за одну прогулку, шеф.
– Хороша прогулка…
Эти возникшие вдруг полмиллиона остудили меня куда лучше женских когтей. За всё в жизни надо платить, а за такие навары платят обычно по самому высокому счёту. Если хитрец рассчитывал взять меня на жадность, он просчитался.
– Тьфу! – сказал он.
Я подумал – в мой адрес. Нет, подъехал лимузин, шелестя шинами. Три черные двери открылись разом, будто кто на кнопку нажал, и вышли трое крепышей; следом – ещё двое. В опущенных руках – пушки.
– Зачем? – закричал Алекс Мелок. – Мы практически договорились!
«Договорились», ага. Мечтатель… Меня с Гутой затолкали в салон – без грубостей, но жёстко. Русский сел самостоятельно, составил нам компанию. «Я же просил… – бормотал он, чуть не плача. – Жирная скотина… Я же всё ему объяснил…»
Вот так и закрутилась заварушка, которая вас интересует, парни.

2. Александр Ванин, 23 года, поднадзорный 

В Зону готовились попасть по реке. Маршрут был продуман и просчитан, и водой выходило ближе всего.
Речка Нижняя, узкая и грязная, протекала через город, захватывая часть Зоны, и впадала на севере в полноводную Форман-ривер. Стеной речку не перекроешь, хоть и шириной она с цент. Водное препятствие создавало в стене существенный разрыв, который вояки день и ночь охраняли. Перегородили русло двумя слоями стали: решёткой плюс сеткой, да ещё катера патрулировали акваторию. Сетку им приходилось регулярно очищать от застрявших рыбин. Меры защиты предпринимались против нормальных, привычных сталкеров, которые хоть и горазды на фокусы, но всё же ребята штатские. С плохими парнями, упакованными и подготовленными, как спецназ, это плохо работало.
Группа фактически была таким спецназом. Сэр Гадот не поскупился на подготовку и экипировку. Гадот – мальчик из Холденов, династии, контролирующей девяносто процентов нефти, золота и леса на северо-западе материка. Мальчику за шестьдесят, а всё играет и играет в военные игры…
Алекса пронзила ненависть, ничего с ней было не поделать; ненависть, как заноза, сидела глубоко под кожей и там гноилась. Причём желания избавиться от этой вечной боли не было.
Барри Биг прижал наушник к уху, секунду слушал и объявил:
– Всё, хиппи пошли! Выдвигаемся.
Барри заправлял всей безопасностью при Гадоте Холдене. Хозяин доверял ему, насколько хозяин вообще умел кому-то доверять.
Хиппи были отвлекающим манёвром. Этот человеческий мусор наняли за наркоту, а им даже весело – стену брать штурмом! Стена огораживала Зону пока не по всему периметру, но в черте города это было серьёзное сооружение, бетонное чудовище высотой в десять футов. По верху натянута «колючка», через которую пропущён электрический ток. Говорят, где-то в Европе стояла похожая (у немцев, что ли?), но хармонтскую – нет, братцы, не переплюнуть. Разве что китайская могла бы, но то китайская… Так вот, в районе «макдоналдса» стена регулярно разрушалась. В одном и том же месте и сама по себе. Происходило это не в Зоне, где всё возможно, а, казалось бы, на уже безопасной земле! Месяц-другой – и кусок стены шёл трещинами, потом обваливался. Пролом пытались восстанавливать, но каждый раз история повторялась. А когда обнаружилось, что половина строителей, участвовавших в восстановительных работах, внезапно и беспричинно поменяла сексуальную ориентацию, дело встало, и встало навсегда. Смех смехом, но ведь такие мужики были, не вылезали из борделей! Спрашивается, с чего вдруг это с ними? Зона, сука. Всё – Зона. Никто ни за какие деньги больше не соглашался приблизиться к стене с автокраном и раствором. Военные строители предпочитали дезертировать и идти под суд. Даже квиры, и те отказывались, не желая расставаться со своими половыми предпочтениями… Если б половина нас гибла, говорили работяги, и то было бы легче, риск есть риск, как и плата за него. А так… Короче, пролом оставили в покое, выставив охрану – не хуже чем в Предзоннике при Институте внеземных культур.
Вот сюда-то и попёрла на прорыв толпа хиппи – с цветами наперевес и Дженис Джоплин вместо боевого марша.
К месту ЧП сбежались вояки, голубые каски, полиция. А речка-то – рукой подать. С речки сняли и перебросили к пролому больше всего бойцов, что и требовалось.
Было ещё темно, но рассвет близился. Время тоже выбрали с умыслом.
Спецкостюмы надели в фургоне. Были они не оранжевого цвета, как институтские, а нормальные, грязно-серые. В рабочем режиме – стопроцентно герметичные. И движения сковывали не больше, чем гидрокостюмы… Алекс Мелок проверил напоследок, как дышится: открыл кран баллона, взял в рот загубник, сделал вдох, выдох, – нормально. Остальные члены группы не отставали.
Их было четверо: сам Алекс, во-вторых, некто Шланг – сопляк-сопляком, а уже, говорят, ветеран-сталкер, – и в третьих, баба. Женщину звали Рут Арден, промеж собой – мамзель, в глаза – Миледи. Сотрудница Института Внеземных Культур, доктор физики, и притом боец не из последних, Алекс встречался с ней и на ринге, и на ковре, и в тире. За «мамзель» может и плюху отвесить (Барри до сих пор припудривает «незабудку» под глазом). Ну и первый номер – Шухарт, командир и отец родной. Шухарт – это, знаете ли, авторитет. Жаль, господа Холден с Бигом не до конца понимали, насколько ценного человека они заполучили, а также насколько опасного врага – в близкой перспективе.
Рэдрик был мрачен, даже не улыбнулся, когда полуголая Миледи, влезавшая в костюм, поймала заинтересованный взгляд Шланга и спросила:
– Малыш, ты любил кого-нибудь?
– Любить я ещё не научился, – ответил тот, – но ревновать уже умею.
Алекс хорошо понимал Рэдрика, хоть и был одиночкой: ни друзей, ни родни. Ни, боже упаси, беременной женщины в тылу…
Почему, кстати, в группу включили Шланга? Тайна сия велика есть. Пацану всего восемнадцать! Выглядит он, конечно, страшновато, лицо всё в ожогах и шрамах, а когда ожоги и шрамы соседствуют, накладываются на лице да наслаиваются – это, мама моя, почище Франкенштейна. Тяжело смотреть ему в лицо, и разговаривать с ним тяжело. Обычно и не разговаривают. Он и сам молчит, на вопросы отвечает «да-нет» или даёт односложные ответы. Развёрнутая фраза из его уст – вроде этой, про любовь и ревность, – большая редкость.
Фургон подогнали к самой воде. Пришла пора, помолясь, вылезать на воздух, как вдруг Барри Биг приказал:
– Гайки оставить здесь.
– Как это понимать? – осведомился Шухарт.
– Так и понимай. Все гайки, какие есть, на пол. Вместо них возьмёте пробники. – И открывает ящик, на котором только что сидел. Внутри были металлические капсулы размером заметно поболее гаек. Шухарт брезгливо взял одну.
– Маячки?
– Не твоё дело.
– Ты идиот? В Зону с этим нельзя.
– Это не я, это хозяин.
– Хозяин идиот?
– Но-но! – восстал господин Биг и треснулся головой о потолок фургона. – Поговори ещё. Разгружайтесь, вы, мясо! Быстро набивай карманы пробниками!
Алекс смотрел на Шухарта. Видно было, как борется в сталкере гнев с презрением, с каким трудом человек сдерживает себя. Запросто мог бы сказать, мол, если кто возьмёт хоть один «пробник», я за ваши жизни не отвечаю, и никто бы не дотронулся до этой дряни. Понятно, что Холден с этими маяками хочет контролировать каждое движение группы, но брать их с собой и вправду невероятная глупость… Рэд сдержался. Помнил, мужик, о своей Гуте, о беременной Гуте. Усмехнулся и махнул рукой:
– Делайте, что просят эти идиоты .
Сам опорожнил карманы и демонстративно застегнул их – пустыми. Как же Алекс его уважал…
Барри с подчинёнными остался на берегу – прикрывать. Встречать вернувшихся должны были они же, только не здесь, а на западной окраине. Если кто-то вернётся.
Группа выполнила погружение и скрытно пошла вниз по течению, прячась от прожекторов. У Алекса совсем не было опыта подводной работы, не считая немногих тренировок, организованных сэром Гадотом, потому чувствовал он себя неважно. С ощущением нехватки воздуха справился легче, чем раньше: помогли спокойствие и злость, которые нисходили на него, едва начиналось настоящее дело. Вот и сейчас – злость, покой, буддистская ясность в голове. Дышал, как учили: вдох – долгая пауза – выдох. Медленно двигал ногами. Видимость была никакая, шли без света, держась за руки. Мамзель попросила остановиться, – ага, заложило уши. Прокачала. Потом останавливался Шланг – его тянуло на дно, он подкачал воздух в костюм… А вот и решётка. Граница, установленная человеком. Ток под водой не пропустишь, обломались, жабы, но толщина прута – три дюйма. Ножницы тащил Алекс, ему и перекусывать сталь. Обрезки упали на дно. С решёткой соединялась крупноячеистая сетка, с ней провозились дольше. Затем на дно отправились и ножницы, а группа по одному перебралась на ту сторону. Далее не шли, а еле ползли. Всплывать пока было нельзя, прожектора шарили по поверхности. Шухарт во главе цепочки часто застывал, принимая вертикальное положение, прислушиваясь и приглядываясь. Звуки в воде распространяются лучше, чем в воздухе, но было не просто тихо – загробно тихо. Безнадёжно глухо. Оставь надежду всяк сюда входящий, подумал Алекс… В Зоне он бывал не раз и не два, и каждый раз при пересечении Черты приходила ему на ум эта фраза из Библии… или не из Библии? Плевать. Главное – Черта близка. Фраза про ад была как красная лампочка, загоравшаяся в голове, как сигнал тревоги… Снова Шухарт встал. Подтащил всех за руки и ткнул пальцем. Свет луны проникал довольно глубоко, и хорошо был виден срез, где этот свет преломлялся – русло реки словно раскололи и чуть сдвинули. За спинами осталась решётка, поставленная жабами, а здесь было это. Вторая граница, только нечеловеческая. Шухарт показал знаками: не боись, теперь – самым малым ходом.
«Скол» в воде преодолели без сюрпризов. Он был упругим, требовалось маленькое усилие, чтоб плыть дальше. Как всегда на границе миров, Алекса пробрала дрожь, и подумал он: интересно, что чувствуют другие, не забыть бы спросить на берегу, ведь каждый раз эта трясучка одолевает, а потом он вспомнил, что спрашивал уже, и ему даже что-то объясняли, но всё это было настолько неважно, настолько мелко в сравнении с самим фактом пересечения Черты, что он чуть не выронил загубник, сражаясь с истерическим смехом…
Здравствуй, Зона.

3. Префект Шухарт, 55 лет, вдовец 

Подозреваю, я кажусь в этих рассказах старше, чем был тогда, старше, к примеру, чем Мелок. Это издержки моего нынешнего возраста и положения. Сделаем скидку и простим. О’кей, ребятки мои?
Короче, если поедете на юго-восток, то мили на пятой по Тихоокеанскому шоссе, по левую руку, увидите огромную примечательную яму, давно превратившуюся в грязевое болото. Видели? Отлично. Так вот, тридцать два года назад на этом месте стоял симпатичный особнячок, окружённый садом. Оказалось, и участок, и особняк принадлежат сэру Гадоту Холдену, магнату, да-да, тому самому. Куплена эта недвижимость, как я понял, была незадолго до наших событий, причём через подставных лиц, иначе всему городу было бы известно, что Холдены пришли в Хармонт.
Туда меня с Гутой и привезли.
Неохота вспоминать в деталях, чем ночь закончилась. Если коротко, уехал я один, а девочку оставили в заложниках. Таким макаром надутый «сэр» и получил моё согласие. Мне, правда, вкручивали, что семью надо обеспечивать, и что за такой куш можно сталкерство бросить да зажить на зависть будущей тёще. Только согласился я не из-за денег, и они это понимали, иначе зачем бы страховались по-гангстерски.
Ну, про Гуту – отдельная история.
А куш – это полмиллиона на двоих, на меня и Алекса Мелка. Если выживет один – всё достаётся одному. Стимулы для других членов команды оставались совершенно неясны, и это меня сильно беспокоило. Отправляясь в Зону, я должен знать, кто и зачем со мной идёт, не прощает Зона таких секретов. Но команду подбирал не я, поставили меня перед строем и сказали: командуй.
Цель экспедиции Холден сформулировал просто: вытащить и привести ребёнка.
Если кто не знает, один из городских интернатов для детей-сирот оказался в зоне Посещения. Это потом он стал Приютом, рассадником легенд и суеверий, а в тот момент был одним из многочисленных строений, откуда драпали все обитатели. Приют-интернат располагался в конце Седого квартала, как потом назвали этот район, а содержали в нём детей разных возрастов, от пятилетних малышей до чуть ли не пятнадцатилетних оболтусов. Вместе детей, конечно, не держали, обычно так не делают. У школьников был свой корпус, своя столовая, свои спальни, у дошкольников – тоже всё своё, отдельное. Когда грянуло, воспитатели, в чём были, сбежали наперегонки с воспитуемыми, и никто не подумал про младшие группы. Насколько я помню историю Посещения, старшие спаслись в полном составе. А вот мелкие… Жаль детишек, попали в суп, как цыплята… И вот, по прошествии тринадцати лет, Холден пожелал проверить, не выжил ли малолетний сынок какого-то его друга-приятеля, оставшийся тогда в приюте.
Идиотизм.
Допустим, у такого большого перца и впрямь есть друзья, чьи дети мыкаются по приютам. Я, кстати, спросил, как это ребёнок из их круга очутился вдруг в богоугодном заведении? Он ответил, что приятель с супругой погибли, а малолетний сын потерялся. Холден, оказывается, разыскивал ребёнка и до Посещения, а когда вышел на след, было уже поздно… Поверим на слово. Но всерьёз предполагать, будто пятилетний малыш пережил те жуткие сутки, а потом рос, как Маугли… В Зоне, ага.
Холден ведь и до нас посылал туда смертников. Сам же и рассказал, как на протяжении всех этих тринадцати лет нанимал сталкеров – и поодиночке, и группами. Никто не вернулся… Да вот хотя бы два месяца назад снарядил друзей-неразлучников с кликухами Винни-Пух и Жгучий Пух. Двум воякам-ветеранам показалось мало Вьетнама, теперь в Зону ходят. И где они теперь?
Ну, про то, что вернувшихся нет, я и без него знал, многие чудаки повелись на сказки о Приюте и сгинули. Э-э, да что там говорить, я и сам, был момент… ладно, замнём. Короче, нормальному, со здоровыми мозгами человеку достаточно задаться вопросом: если вернувшихся нет, откуда взялись сказки? А суровый нефтяной магнат почему-то допускал, что малыш может быть жив, показывал мне старое фото мальчика. Он вообще верил буквально во всё, смешивая мистику и науку, страшная каша была у него в башке, хуже, чем у сталкеров, ей-богу.
Может ли так быть, думал я, что ссылка на приятеля – это маскировка, а на самом деле пропавший сынок – его? Не приспичило ли старику искупить грешок? И отвечал сам себе: дурная мелодрама! Достаточно один раз поговорить с сэром Гадотом, чтобы понять, где и в чём он видал эти ваши «искупления грешков».
Аванс заплатил, сто двадцать пять грандов перевёл на мой счёт без вопросов. Я тут же написал у нотариуса завещание на Гуту, подстраховался по-своему. И пошла работа.
Готовились всего неделю, но обстоятельно. Холденовский пёс по кличке Барри учил нас погружениям. Омерзительная тварь, даром что янки, но инструктор дельный. Кроме того – медосмотр, спортзал, тесты. А вот с чем я никогда не сталкивался, это с тренажёрами для сталкеров. Оборудованием заведовала Миледи. Говорит, в Институте целая лаборатория этим же занимается. Не знаю, даже не слышал о таком, хоть и сам лаборантствовал. Тренажёр – интересная штука, проверяет чувство опасности, сейчас перед Зоной через неё всех пропускают в обязательном порядке, а тогда – экзотика. Нужно каждую секунду угадывать правильный вариант спасения: бьют тебя то слева, то справа, то ещё как-то. Лучший результат выдал, как ни странно, Шланг. Мальчишка, а вот так. «Шланг», потому что длинный, худой и при том гибкий, как гимнаст. Настоящее имя упрямо не называл. Молчаливый, с характером. Я спросил, сколько ему лет, – восемнадцать, если не наврал. Но, судя по изуродованному лицу, по шрамам, которые у него по всему телу, мальчик давно повзрослел. Если несмотря на травмы ты в такой хорошей форме, значит – живучий ты, дружок, на зависть. По мне – это и есть главное в Зоне, живучесть. После везучести, конечно.
К слову, второе месте в испытаниях на тренажёре занял я. Чуть-чуть отстал.
Знакомились мы в процессе. Кроме мальчишки, в опекуемые мне дали Мелка и Миледи. С Мелком более-менее ясно: умник и пижон, освобождён условно-досрочно, ведает им Служба по надзору, куда он обязан ходить и отмечаться. Фамилия – Ванин. Опытный малый, и тоже живучий (раз целеньким выбрался из окружной), плюс охочий до денег. Волосы у него седые, потому что выходец из Седого квартала. Выбеженец. Драпал в своё время вместе со взрослыми. Квартал потому так назвали, что все, кто оттуда, после Посещения поседели, даже дети. А Мелку на тот момент было десять лет. И жил он, кстати, в том самом интернате для сирот, куда мы направлялись, вот почему Холден и привлёк его к делу.
Неправильный он был русский, этот Алекс Ванин по прозвищу Мелок. Если сравнивать с Кириллом – просто совсем другой, слишком похожий на нас. В худшем смысле. Может, потому что сын эмигрантов, в России никогда не был? Хотя упомянул, что в его семье говорили по-русски… пока она была, семья. Что случилось с родителями, как он попал в сиротский дом, не рассказывал, избегал тему. Помню, фиглярствовал:
– Не люблю я розовых соплей, господин Шухарт. А также всякого другого цвета. Хотя, к соплям в целом отношусь уважительно, это естественная и очень важная реакция организма на интоксикацию, реакция очищения. Но вот не люблю! Вечно носовых платков не хватает…
В общем, если с Алексом вопросов не возникало, то с Миледи, наоборот, один большой вопрос. Если мы идём за ребёнком, зачем нам учёный? Да ещё – женщина? Мужиков не нашлось? С женщиной в Зону – всё равно как на плаху со своим топором. Никогда их в Зону не водил и, надеюсь, больше не придётся. Правда, подготовка у неё была что надо, положить её на маты удалось только Барри, а на стрельбище она вбивала из винтовки с трёхсот ярдов одну пулю в другую. Так, может, с такими талантами она и не учёный вовсе? Тогда кто? И, опять же, зачем нам в спасательной операции боевик, притворяющийся учёным? Ну, врач, ну, педагог, – было бы понятно. А так… Одолевало меня скверное чувство, что мне не просто чего-то не договорили, а что вообще ни слова правды не сказали.
Наконец, почему выбрали меня? Имя моё Холдену назвал Стервятник, когда его самого принуждали возглавить группу, и он же подсказал, на чём я сломаюсь. Откупился моим именем, сдрейфил, хоть и полмиллиона стоят на кону. Не дурак Стервятник, знает, где можно рискнуть, а где верное самоубийство. Посчитал, что в этом походе, в случае чего, никого вместо себя не подставишь. Если б можно было расходовать компаньонов, Стервятник, думаю, взял бы себя за поджилки и пошёл… Вот здесь он ошибся. Мог бы и прямо спросить босса. Я спросил. На кой чёрт, дескать, мне этот мальчишка, Шланг ваш, пусть и чутьё у него уникальное? Холден, милашка, отводит меня в сторонку и говорит: ты, господин Шухарт, правильно вопрос ставишь, мальчишка ни мне, ни тебе совершенно незачем, так что, буде такая необходимость, используй его в любом качестве. Для того и берёшь. Главное – вернись с трофеем.
Вот, значит, какие правила игры.
– Я вернусь, – пообещал я ему. – Выпейте чего покрепче, чтобы не страшно было ждать.
И толстячок меня понял. Нехорошо так усмехнулся: ну-ну, запомню эту угрозу.
Миллионами ворочает, а в злости – мелочный. Не позволил мне перед Зоной хлебнуть крепкого, демонстративно вынул мою флягу из вещмешка и отдал её Барри.

4. Отряд на марше 

Вынырнули из воды и некоторое время дрейфовали, отдавшись течению. Вышки с прожекторами медленно скрылись за излучиной.
– «Стакан», – вдруг сказал Шланг. – Прямо.
– Стой! – крикнул Шухарт. Хотя, как «стоять» в воде, если течением сносит. – К берегу! – тут же скорректировал он.
– А у правого берега «пастила», – добавил Шланг, попробовав воду на вкус.
– К левому, студень в глотку!
К левому и надо было, так что пока всё по плану. Алекс вышел первым, отстегнул на ходу ласты, содрал с лица маску и встретил остальных, прежде всего – Миледи. Все знали, что она ему нравилась; тридцать шесть лет доктору наук, самый сок. «Адская пастила», то есть термоклин, раскалённый до температуры жидкого железа, обычно тянется по дну вдоль берегов, так что повезло, мог быть и с этой стороны реки. Если, конечно, Шланг не лохматил бабушку. Состояла «пастила» из слоя какого-то дерьма, на которое Зона так щедра.
Шухарт выбрался последним, включил фонарь, не снимая ласт, и с минуту светил на воду. Прямо по течению воздух над поверхностью странно плыл. Похоже, и впрямь «стакан». Всего десять ярдов не доплыли – вот вляпались бы… Спецкостюмчик, говорят, минуту выдерживает даже «стакан», а дальше-то что? За минуту можно молитву прочитать, если скороговоркой…
– Как ты узнал? – спросил Шухарт.
– Ветерок с той стороны, – пожал мальчишка плечами. Унюхал, значит, никакой мистики. – Я уже попадал в такой. Больше не хочу.
Попадал он… И как, интересно, выжил? «Стаканы» бывают либо с кислотой, которая в Зоне чудовищно агрессивна, либо с «ведьминым студнем»; при любом из вариантов – хоронить нечего. Хуже всего, что на карте их бесполезно отмечать, появляются и пропадают.
– Выбрасывайте маяки, – скомандовал Шухарт. – Живо, живо!
У Алекса горсть капсул, которые им навязали вместо гаек, была уже готова, оставалось аккуратно высыпать на глинистый склон и отойти. Он и без приказа поспешил бы избавиться от этих устройств. Ну не любила Зона радио! Брать с собой передатчики было и бесполезно, и опасно. Под водой сигнал не проходил, лишь потому бравая четвёрка и смогла донести маячки до берега…
И у Шланга, и у Миледи часть капсул загорелась в карманах, часть – в руках. Сизое холодное пламя поползло по спецкостюмам, весело пожирая материал, стойкий к большинству известных людям воздействий, а к огню – в первую очередь… Костюмы с них сдирали всем миром, Алекс помогал Миледи, Шухарт – Шлангу. Несколько секунд, и двое из четверых остались только в шерстяном белье.
– Где мой рюкзак? – заметалась Миледи по берегу.
Герметичные мешки с лямками, вовремя сброшенные, не пострадали. А костюмы без хозяев быстро перестали гореть, пламя, словно лишившись притока воздуха, умерло, не дойдя до баллонов с дыхательной смесью. Алекс знал: не пройдёт и суток, как эти кучки хлама обрастут то ли волосами, то ли тонкими проволочками, в общем, тем, что сталкеры называют «мочалом».
Шухарт прежде всего проверил, в каком состоянии животные, которых группа несла с собой: две мыши и кролик. Шухарт и нёс, как самое ценное. Животные – те же гайки, только живые. Отмычки к ловушкам, которые можно заменить разве что компаньоном-человеком. Он отключил в герметичных переносках подачу кислорода и открыл окошки, впуская воздух. И грызуны, и кролик пребывали в диком стрессе, но не загнулись, это было замечательно.
Только затем, расстегнув свой спецкостюм, Шухарт вынул откуда-то оттуда флягу – заначил, шельма! – с удовлетворением взболтнул её, открыл и надолго присосался к горлышку.
– Будем жить, – сказал он убеждённо.
Миледи, не спрашивая разрешения, распотрошила упаковку с одеждой, которую несли для гипотетического ребёнка. Там было три пары ботинок разных размеров, она взяла средние. Крупные бросила Шлангу. Выбрала комбинезон. Та лёгкость, с которой она использовала запас, говорила о многом: то ли знала наверняка, что в конце пути ничего такого не понадобится, то ли считала себя главной в группе.
Восток уже зеленел, яростно и стремительно. Ах, рассветы в Зоне, знаменитые «зелёные рассветы», воспеваемые писателями, никогда их не видевшими… Шухарту и Шлангу это зрелище было скучно, остальные смотрели и дивились. Даже Алекс – не успел привыкнуть. Что ж это за Шланг такой, думал он, что за пацан, побывавший в «стакане», знающий «пастилу» на вкус и равнодушный к «зелёному рассвету»? С мордой, как у Франкенштейна… Он-то что здесь ищет? Свой интерес Алекс отлично понимал, худо-бедно понимал Шухарта, и даже насчёт мамзели кое-какие были гипотезы. Но с этим персонажем – ноль, вакуум. Вот сейчас, например, стало видно, что на шее у Шланга висит на грязной тесёмке, прячась в вырезе шерстяного лонгслива, какая-то штучка. Крестик, амулет? Звезда Давида? Раньше, на тренировках, ничего такого замечено не было.
А ещё он постоянно жевал во рту пару «булавок», словно это ему зубочистки. Ну и привычка! Головки у «булавок» светились, издали – красиво, но чтобы во рту… бр-р. Оттого и разговаривал мало да через губу.
Изумрудная клякса, занявшая полнеба, быстро растворялась, сжигаемая нормальным человеческим солнцем. Шухарт между тем расстегнул на своём костюме обе застёжки и шарился, создавалось впечатление, пардон и аман, у себя в трусах. Вытащил… горсть гаек! И ещё горсть! Всё-таки запасся, хитрый лис. Отдал Шлангу:
– Умеешь этим пользоваться?
– Как бачком в клозете.
– Тогда вперёд. – Он показал направление. – Ты первый, я замыкающий. Вторая – Миледи.
– А мне идти? – пошутил Алекс. Никто не улыбнулся.
Сначала шли вдоль реки. Берега – опасное место, их любят и «комариные плеши», и простые «давилки» с «парилками», да и «зелёнка», если уж потекла по Зоне, стремится стечь именно в воду. Старшим формально оставался Шухарт, но как-то вдруг оказалось, что группу ведёт Шланг. Останавливался без команды, нюхал воздух, вслушивался во что-то, бросал гаечки. Шухарт только одобрительно кивал, помалкивая. Так и дошли без приключений, пока старший не сказал: «Здесь». Дальше ползли вверх по склону. В этом месте росли куцые чёрные кустики, которые чем-то Шухарту страшно не понравились, и он, потратив десяток гаек, в конце концов уложил всех на брюхо. Пластались минут пять, и всё это время он не давал никому и задницу поднять. Группа не спорила. Все знали золотое правило Зоны: лучше стоять, чем идти, лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть. В частном случае – лучше ползти, чем идти. И, уж конечно, лучше жить, чем подохнуть.
Наверху начинался старый рынок, самый его край. Когда-то здесь, у реки, были дешёвые места и дешёвые товары, потому что до главного входа – четверть мили по прямой. Шухарт объявил, что гайки у него кончились. Шланг показал свою ладонь, на которой лежал пяток, не больше. Ничего, сказал Шухарт, найдём замену, а сам достал карту – впервые, как причалили к берегу. Путь в Седой квартал был прост: пройти рынок насквозь, миновать автостоянку, вот и квартал. Приют – последний из домов в квартале, перед ним – широкая детская площадка. Это по карте. То же – на фотографиях из космоса, которые валялись у магната в изобилии. Маршрут выбрали самый короткий из возможных.
На замену гайкам набрали гирек, жаль, совсем немного. Гирьки валялись повсюду, как и проржавевшие весы, как трухлявые деревянные ящики, покрытые изнутри толстыми корками чего-то сгнившего и основательно засохшего…
– Осторожно! – заорал Шланг, выронив изо рта свои «булавки».
Что, кому? Кричать надо «стой», на это специально вырабатывают рефлекс! Мелок, как и все, среагировал с секундным опозданием, а ведь мальчишка хотел предостеречь именно его. Ну конечно же, тень от навеса была слишком контрастной, подозрительно густой. Ему бы насторожиться, но не заметил, просто не заметил. Въехал рукой и плечом, хорошо – левым… «Тёщин язык». Рукав спецкостюма разодрало, будто по нему сверху и снизу прошлись двумя великанскими тёрками. Достало до кожи, руку жестоко рассадило всю, чуть не от шеи, а могло ведь – в лохмотья, в мясо. Стал бы калекой, факт, если б не этот рукав… Вот так и пропадают здесь люди. Просто не заметили. Второе золотое правило: голова должна вращаться влево-вправо, а глаза при этом – вверх-вниз.
Костюм осторожно сняли. Медицинскую помощь оказала Миледи и весьма квалифицированно. Алекс терпел, не впервой, просто обидно было, что он лопухнулся первым. Она спросила, как он переносит интерполирующую биомассу, ну, то есть мазилку, которая заживляет всё на свете. Он ответил, что хорошо, а мазилка называется «синей панацеей». Она наложила «синюю панацею», выдавив половину тюбика, и сказала:
– Если найдём живую – сделаю компресс. Всё, кстати, забываю спросить, что означает этот знак? – Она показала на забинтованное плечо Алекса.
Там была татуировка: два перекрещенных арбалета. Издали похоже на веер. Точно такой же рисунок был нашит и на кепочке его, оставшейся на материке, и на штанах, и на рюкзаке.
– Мой герб. Личный.
– Обожаю молоденьких мушкетёров, – призналась она, откровенно насмехаясь.
– А я – пожилых прагматичных мамочек.
Костюм он надел снова. Изуродованный рукав, правда, болтался, ни оторвать его было, ни отрезать. В отличие от «тёщиного языка», нож не брал этот материал.
– Подъём, – приказал Шухарт. – Хватит загорать. Направление – сбоку от прилавков.
Сбоку лучше, чем между, – ещё одно кровью писаное правило. Опять они двинулись цепочкой, след в след, и Шланг – первым. Юноша, само собой, давно понял, кто в этой компании главный смертник, но не пылил и не истерил.
Шухарт решил пройти рынок задами. Проржавевшие ларьки и дырявые палатки, показывающие свою изнанку, просевшие лотки и скамейки пугали совсем не так, как открытые пространства, окружённые сравнительно целыми кирпичными киосками.
– Уже испаряется, – сообщила Миледи и остановилась, зачарованно глядя на перевёрнутый табурет, вернее на то, что прицепилось к ножке. – Но вроде ещё не активирована… Подожди-ка, у меня есть пустой контейнер…
Прицепилась там, собственно, «газированная глина», довольно-таки редкий объект, хоть и ничего в нём особенного.
– А вон «чёрные брызги», – нагнувшись, Алекс ткнул пальцем под прилавок. – И вон тоже.
– Хабар не берём, – сказал Шухарт негромко, но с такой ненавистью, что весь энтузиазм умер, не родившись. – Замечу, пристрелю на месте.
– А если увидим Золотой Шар? – помечтал Алекс.
– Спросишь у него обратную дорогу.
До центрального выхода добрались без потерь, если не считать таковыми все те богатства, которые валялись буквально под ногами и которые пришлось оставить как есть (россыпь «батареек», «пустышка», «браслет», «гремучая салфетка»). Тут-то и услышали со стороны речки далёкие вопли.
Кричал человек. Нет, уже двое… или трое? Так страшно кричали, что мороз по коже. Группа дружно остановилась, глядя назад. Что это, подумал Алекс. Коллеги-сталкеры? Ну так в Зоне каждый за себя. А потом возле реки что-то взорвалось. Он вопросительно посмотрел на Шухарта, на Миледи… Шухарт был единственный, кто не оглянулся: командира не интересовало, что сзади происходит, да ещё вдалеке, командир с крайней сосредоточенностью изучал взглядом ворота рынка. Зато Миледи, можно поклясться, что-то вдруг сообразила, во всяком случае в лице её на один неуловимый миг проступила такая гадливость, будто тухлятиной с той стороны пахнуло.
Шухарт подошёл к Шлангу и спросил:
– Что думаешь?
Тот сместил «булавки» в угол рта.
– Лучше обойти.
– Обойти… Сказать легко…
Старый рынок был огорожен, а вход-выход сделали в разрыве ограды. Довольно-таки широкий. Сбоку – будка охранника. Что-то во всём этом Шухарта смущало, почему-то он застопорил движение. Четыре столбика были врыты в землю, чтобы автомобили не катались по территории (для въезда служили отдельные ворота), и были они испачканы слизью цвета металлик. Один столбик испачкан полностью, на других – едва заметные потёки. Не из-за этого ли командир потерял уверенность? Или цвет асфальта показался необычным? На входе асфальт был не грязно-серый, как везде, а почти черный, и на этом чёрном выделялись светлые кляксы.
Ограда чугунная, футов пять. Перелезать? Шухарт кинул последние из оставшихся гирек; сначала – ко входу. Кусок металла звучно шлёпнул, поскакал, перекатился через неровную чёрную полосу и остановился на той стороне. Никакой реакции. Кинул ещё одну. Третью – к ограде. Потом – через ограду… Гирька, перелетев стальную решётку, канула, как в пустоту, ни звука, ничего. Словно в вату упала. Следующая – тот же результат. Ну и как тут перелезать…
– Не пора ли вынимать кролика из шляпы? – произнёс Шухарт.
Кролика планировали использовать позже, выпустить на детской площадке перед Приютом, потому что если и есть хоть капля правды в легендах, то это – самое опасное место на маршруте, не считая самого Приюта. Шухарт решил потратить сейчас. Хотя почему обязательно потратить? Если всё обойдётся, животное вернётся в переноску. Он пристегнул карабин к шлейке, выбрал леску на катушке и вытряхнул ушастого на асфальт. Тот был мелкий, фунта четыре. Дважды кролик бежал не туда, приходилось его подтаскивать и пускать снова, и только на третий раз паникующий комок шерсти запрыгал в сторону выхода с рынка.
Не обошлось.
– Ложись! – заорал Шухарт.
Вокруг бегущего зверька возникло сияние, стремительно увеличивающееся в размерах. Сразу четыре тени падали от него на землю. И по леске – по пластиковой! – прибежал сверкающий импульс, катушка взорвалась искрами в руках Шухарта. Шипя от боли, он бросил катушку, она закрутилась, разбрызгивая огненные капли. Выход с рынка теперь не был открыт: путь наружу преграждала радужная завеса высотой чуть выше ограды, в которой змеилась, играла вихрями неведомая сила. В будке бушевала настоящая буря, радужные языки выплёскивались сквозь крышу… Сколько времени это длилось, неизвестно, никто не засекал. Несколько минут? Всего миг? Главное другое: когда силовая стена истаяла, стал виден кролик, живой и целый, такой смешной в своей шлейке, улепётывающий в сторону автостоянки… «Лежать», – среагировал Шухарт на движение товарищей. Он вытащил из переноски мышь. Мельком глянул на Шланга, и тот опять начал привставать, но Шухарт похлопал парня по загривку («Не ты, карась, не ты») и встал сам, принявши непростое решение.
Пошёл к этим столбикам и к этой чёртовой будке, приостановился, чтобы бросить отчаянно пищавшую мышь перед собой, и, когда с нею ровным счётом ничего не случилось, пересёк линию, где начинался рынок. Двинулся дальше, ещё дальше, отчётливо произнеся «Фантом», пока не остановился и не развернулся:
– На меня! Цепью!
Шланг был первым, Алекс – замыкающим.
– Не наступать на трещины, – добавил Шухарт. – Глядите под ноги.
За пределами рынка, увы, асфальт не стал обычным. Был он здесь почему-то весь в трещинах – как в морщинах. Похоже на лобовое стекло автомобиля, которое забросали камнями. Алекс усмехнулся. Суеверия сталкеров были хорошо известны: например, нельзя наступать на стыки, будь то каменная плитка под ногой, дощатый настил, бетонка. Даже возвращаясь из Зоны, они не могли избавиться от этой привычки. Поистине, не существует людей суевернее сталкеров, думал Алекс, однако распоряжение командира выполнял.
Беда пришла, когда не ждали, когда страшное напряжение разжимало тиски, когда незваные улыбки прорывались на лица. Когда уже казалось, что первый тайм закончился и наступил долгожданный перерыв.
– Да смотри ж ты, куда ступаешь, карась! – зарычал Шухарт. Такой всегда сдержанный, хладнокровный, что на него накатило?
Шланг плевать хотел на трещины, но это ли стало причиной, уже не узнать. Со звонким треском, будто ледок сломался, он провалился в асфальт – по бёдра. Схватился руками за края ямы, хотел подтянуться – руки ушли в глубину. Что за чертовщина! Шухарт только что прошёл по этому месту, и ничего, стоит, орёт. Шлангу пары шагов не хватило. Правда, если б не он попал в ловушку, этим человеком была бы Миледи. Или Алекс… Миледи отскочила, уронив Алекса. А Шланга быстро затягивало, слишком быстро, чтобы успеть хоть что-то предпринять. Какая-то вязкая чёрная хрень, похожая на гудрон, но пожиже и без запаха. Уже по пояс ухнул. Он искал руками твёрдый край, нашёл и навалился, извернувшись, грудью. Попробовал вывинчиваться. Пока Шухарт в спешке искал верёвку, Алекс лёг на асфальт и пополз, как по льду. Подполз к «полынье», схватил мальчишку под мышками, и обратно. Нет, зараза! Обратно – никак. Алекса неодолимо тащило вместе с тонущим – в чёрную бездну. «Держи меня!» – крикнул он Миледи, и та вцепилась в его ноги. Вроде пошло, ощутил он, и застонал, завыл от натуги, ничего не видя, уперевшись лбом в землю, – пошло ведь! И вдруг что-то оборвалось, его отбросило назад, а в руках у него осталась нижняя футболка Шланга с длинными рукавами, этот его нелепый лонгслив. Вместо человека вытащил одежду… Как глупо! Алекс поднял голову и увидел глаза тонущего, в которых было что угодно, кроме отчаяния. Они встретились взглядами. «Не вешай нос», – произнёс одними губами Шланг. Почему-то по-русски. На голой груди его болтался медальон с рельефным рисунком на крышке – два перекрещенных арбалета…
Алекс отпал, уронив челюсть.
До боли знакомый медальон. Герб, который невозможно забыть…
– Боб, это ты? – спросил Алекс. Сознание повело вбок. Сознание уплывало, уходило, мучительное состояние, знаешь ведь, что не спишь, но всё как во сне, и тогда он испугался:
– Что это?
– Это Зона, – ответил Шухарт, который, оказывается, сидел рядом, разматывая верёвку. – Сейчас, малыш, сейчас…
Командир опоздал, на поверхности оставалась голова да поднятые вверх руки. Потом остался только рот, а потом…
– Борька! – прошептал Алекс.
Прижав к лицу содранное со Шланга бельё, он зарыдал, как десятилетний пацан.

5. Префект Шухарт, 55 лет, вдовец 

Страшно, караси? То-то…
Помню, долго мы не решались хотя бы шаг сделать, пока не убедились – асфальт снова крепкий, крепче не бывает. В том месте, где только что булькала гудроновая трясина, твердь стала твердью. Как в бреду привиделось. Никакого тебе пролома, разве что отчётливое углубление появилось, характерная вдавленность, покрытая сетью совсем мелких трещин. И таких вдавленностей, если присмотреться, вокруг было изрядно. Раны в асфальте.
А малыша нашего больше нет…
Никогда прежде я ничего подобного не видел. И не слышал, чтоб об этом болтали. Так что настроение моё понять можно, чего уж говорить о компаньонах, у которых мозги просто заклинило, особенно у Мелка. Смотрю я на них, потерянных, и думаю, как бы мне половчее вытащить их из оторопи? Кому как не мне понимать, насколько опасно это безволие. Лучше всего – физический контакт. Женщину дернуть за руки, парню дать пощёчину. Вариант: струя воды в лицо из пластиковой бутылки. И сразу отвлечь, переключить внимание… На что?
Осматриваюсь. В этом секторе я впервые, господь миловал, трудно сюда попасть. Вон здоровенное здание Института, нависает над Зоной, словно оно здесь хозяин, а вон туда я всего лишь неделю назад ходил с Кириллом. Вон и грузовики знакомые, те, которые тринадцать лет стоят как новенькие, не ржавеют, не сыпятся… Мы сами – на площади перед рынком. Напротив сквер, бывший когда-то Центральным. Налево автостоянка – нам туда. К шлагбауму перед стоянкой ведёт подъездная дорожка, в начале которой – шиномонтаж. Там, в брошенной мастерской, должен быть крепеж, болты и гаечки…
Дрянь в душе разбухала, как дрожжи в сортире. Мне бы самого себя вылечить, куда там спутников!
А ведь гайки в Зоне – гениальное изобретение, думаю я, пытаясь отвлечься. Тот, кто придумал, как пользоваться гайками, и был первым сталкером. Все остальные, кто лез в Зону и оставался в ней навсегда, или уползал, обезумевший, но с хабаром, все они сталкерами не были, а были придурками, ориентирами на будущих картах, но тот, кто, прежде чем сделать шаг, бросил перед собой кусочек железа, тот и сталкер – штучный образец, элита… Пустые философствования! Не помогли мне мысли об элите. Дрянь-таки прорвалась.
Скорее всего, катализатором стали нержавеющие грузовики, напомнили, зачем я здесь, и что у меня осталось за спиной…
Хватаю мамзель и волоку её на то место, где провалился Шланг. Выводить из оторопи? С какой стати! Сначала она мне скажет… она мне сейчас всё скажет… Пресекаю вялое сопротивление, а может, и не вялое, просто, когда я в ярости, любое сопротивление мне кажется вялым. Это вам не спортзал, дамочка, это Зона и это Рыжий. Ставлю её на колени, держу за волосы и объясняю ласково: не сойдёшь с зыбучки этой дьявольской, пока не ответишь, зачем мы тащимся к Приюту? Или пока не провалишься – вдогонку за мальчишкой.
Рисковал я, конечно, сильно. Откуда мне знать, как работает ловушка, на что реагирует? И где вообще здесь ловушка? Но если не сейчас разбираться, пользуясь растерянностью противника, то когда? Плюс ярость испытывал необъяснимую, ненормальную, ни до, ни после со мною ничего такого в Зоне не было. Ярость – это для человеческого мира. А у меня перед глазами лицо Шланга стоит, когда он в трясину уходит, улыбка его бледная. Получается, успел я этого парнишку если не полюбить, то зауважать – уж точно. Возможно, почувствовал родственную душу… не знаю. Короче, когда Мелок хочет вступиться, я врезаю ему от души, и он не уворачивается, куда там! Нокаут.
Кричу мамзель в ухо: «Что вы с Холденом здесь забыли?» Она в ответ – мол, презираю всех холденов в сумме и по отдельности, презираю их грязных псов! Мол, как язык у кого-то поворачивается объединять её, физика, с этими ничтожествами, бредящими бессмертием? Ага, радуюсь, так мы всё-таки не за ребёнком идём? Лично я, заявляет она, намерена изучить темпостатическое поле. Возможно, удастся найти сам стабилизатор. Стабилизатор – это Грааль, подсказываю я ей, не так ли? И она, силясь сохранить достоинство, заявляет, что не разговаривает на птичьем языке всяких недоумков, называющих себя сталкерами, и тогда я, получив, что хотел, отпускаю её, и она торопливо уползает с гиблого места…
Значит, Грааль. Так я и думал, идём за Граалем. Смешно было думать иначе. Золотой Шар, исполняющий желания, Рвотный Камень, превращающий металлолом в золото, Палочка Власти, Зуб Мудрости – какой только словесный мусор не натаскали мои собратья из Зоны вместе с хабаром! Мусор, который сносит людям мозги. И если в деловом разговоре возникает Приют, то, разумеется, Грааль где-то рядом.
Детские сказки.
Миледи выразилась по-учёному: темпоральный стабилизатор, испускающий некое поле. А суть не меняется – коллективный бред.
Знаменитые грузовики гладко ложатся в легенды о Приюте. Тринадцать лет стоят под дождями и ветрами, а целёхонькие, хоть сейчас заводись и езжай. Это факт, с которым не поспоришь. Таких фактов достаточно, чтобы и дурак понял: в Зоне есть области, где всё сохраняется в изначальном виде, не стареет, не меняется. Например, фонтанчик перед старым цирком – работает, хоть бы что ему. Воды в домах нет, электричества нет, а он журчит себе на радость. Или горящие бочки с мусором – не гаснут все эти годы. Или полоса деревьев в бывшем Центральном сквере, которые зеленеют круглый год. Вся растительность осенью листву роняет, зимой голая стоит, а у этих – вечное лето. Или кусок живой изгороди, состоящей из кустов шиповника. В момент Посещения кусты плодоносили – так и стоят с плодами до сих пор… Если разложить эти чудеса по карте, получится фигура в форме жирной запятой, начало которой аккурат в Приюте. Ну а грузовики, которые не ржавеют, фонтан, зелёная полоса в сквере и прочее – закруглённый хвост «запятой». На снимках, добытых Холденом, фигура прослеживается в том числе по железным крышам домов – как в Седом квартале, так и в соседних. Короче, очень эти области интересуют учёных и военных, да и нас, сталкеров, тоже. Приюту и в самом деле есть чем смущать умы, приманивая любопытных приматов.
Но при чём тут «Грааль»? С какого бодуна приплели бессмертие?
Оно, конечно, хабар заманчивый. Когда у меня мать умирала, я сам на полном серьёзе готовился к вылазке, надеялся её спасти… Мать вымолила у меня обещание, что никуда я не пойду. Пришлось одуматься. Теперь вот нарушил слово…
Пойти в Зону любой оболтус может, ты вернись из неё, тогда и поговорим. Называют какие-то имена и клички, якобы кто-то что-то видел собственными глазами, но где они, эти счастливцы? Всё через пятые руки. А легенды? Что – легенды! Слухи про чудо-артефакты, продляющие жизнь, а то даже дарующие вечную молодость, рождаются каждый год и так же легко отмирают, просто про Грааль – самый из них стойкий и живучий. Такой же стойкий, как, например, про Золотой Шар. Куда более странные вещи болтают про сам Приют. Якобы дети, брошенные там воспитателями, живы до сих пор, Зона их выкормила и воспитала. Как вариант: телесно они не взрослеют, став ещё одной аномалией. Или другой вариант: в малышню вселились кусочки пришельцев, а сам Приют сделался вроде центра управления Зоной. Короче, много чепухи нагородил наш брат сталкер, и ни одного толкового свидетельства, которому хоть на каплю можно доверять.
Потому-то и не видел я смысла в этой экспедиции.
Один смысл: освободить беременную жену и поквитаться за её травмированные нервы.
– Вперёд, – поднимаю свою команду. – А то накроемся тут.
Застревать на месте – это не пятиться, но тоже вредно для здоровья. Тем более группа очухалась. С моей помощью или без неё, неважно. Шланга не вернёшь, а минус единица – не минус четыре, можно пережить. Алекс стоит на четвереньках, пробуя ушибленную челюсть руками, я протягиваю ему руку – отталкивает. Ага, обиделся. Ничего, я для него главный, значит, быстро забудет.
– Пожалуйте туда, – показываю Миледи на шиномонтаж.
– Я первая? – вспыхивает она. – По какому праву…
– По такому, что и вторые станут первыми. Второй была ты. А не согласна, оставайся здесь или шагай домой, мне без разницы.
Со мной в Зоне не спорят, я давно это заметил. Не знаю, по какой причине, и разбираться не хочу. Она пошла, как миленькая, только хмурый Мелок чуть было не сказал мне что-то лишнее, но ведь не сказал, и ладно. Предложил обвязаться верёвкой, умник. Я тебе обвяжусь, говорю ему. Когда нас всех накроет, всех разом, чему поможет твоя верёвка? Тому, что в преисподнюю утащит всех, а не тебя одного?
И только в мастерской, куда мы с Мелком, соблюдая осторожность, входим вдвоём, только вдоволь затарившись гайками разного калибра, я задаю важный вопрос:
– Ты знал Шланга раньше?
– Там, в зыбучке… – отвечает он через силу. – Показалось мне, Рэд. Ерунда, забудь.
– А твой «личный герб» у Шланга на тесёмке – тоже показалось?
– Про личный герб – это была шутка.
Возможно, он обижается за свою мадам, потому и неразговорчив. Но сейчас мне точно не до обид.
– Помню, ты козырял, будто не любишь соплей. Что ж ты мне тут из них узоры на фраке выводишь, как не русский?
– Это как раз очень по-русски, – оживляется Мелок, – брать полу пиджака и подтирать ею свои сопли независимо от того, чей это пиджак, твой или чужой… Рэд, я не хочу выглядеть идиотом. Я не спятил, но… Мне тогда на секунду показалось, что Шланг – мой брат. Мой родной брат, понимаешь?

6. Братья Ванины: расплющенное детство 

Борька, Борис, – так его звали дома. На улице и на людях – Боб. Семья Ваниных старалась не выделяться и не показывать свои корни вне особняка, стоявшего в начале Тихоокеанского шоссе. Да и были они уже вовсе не Ванины, жили под другой фамилией. Не хотели дразнить бывшую родину, привлекать внимание тех, кого здесь, на родине новой, считали противником. Отец был крупным учёным, геологом, способным найти месторождение «на кончике пера», а мать – его верной и незаменимой помощницей. Именно он, проработав здесь всего пару лет, вычислил, а потом подтвердил разведкой два крупных нефтяных пласта в одной из северных провинций. Добыча нефти там оказалась возможна обычными скважными методами. Для страны, где нефть до сих пор добывали из битуминозных песков, это был колоссальный прорыв. Не случайно клан Холденов купил семейную лабораторию Ваниных, а господина учёного сделал ведущим спецом своей геологоразведки… Так вот, когда оба мальчика очутились в сиротском интернате, Борьке было пять лет, и он ничего не понимал. Впрочем, десятилетний Сашка, будущий Алекс Мелок, тоже понял мало. Почему папа с мамой так жутко напугались, что обоих своих сыновей спрятали? Что за «враги» объявились? Борьке сказали, изображая веселье, будто это игра такая, в разведчиков, и всё скоро кончится, главное – не выдать себя. Но с Александром отец поговорил серьёзно. Предупредил, чтобы никому не проболтался, чьи они с братом дети. По словам отца, их особняк уже продан, а сами родители улетают в Штаты, обставив дело так, что враги будут уверены: семья сбежала вся целиком. Вряд ли кому придёт в голову искать детей здесь, в Хармонте. Но продлится это и правда недолго, два-три месяца, потом устаканится… Продлилось это полгода. Плюс в интернате Алекса начали бить – и сверстники, и кто постарше. Сорвался он, когда в первую же ночь ему пришили одеяло к матрасу, крикнул, что папа у него может купить десять таких богаделен. Не любят мальчишки врунов и зазнаек. Вообще, поначалу он повёл себя неправильно. А хуже всего, как казалось Алексу, из-за него и Борьке перепадает. Потом-то допёр – малышня реагирует совсем иначе. Ситуация у младшего брата была лучше, его всего лишь дразнили из-за синяков, с которыми вечно ходил старший. Стеснялся Боб такого старшего – с проблемами. Но и Бобу поначалу прежние привычки мешали, особенно в столовой: то еда не нравилась, а то чуть не до истерик доходило – почему минеральная вода без газа и подаётся не в бокалах, почему нет отдельной тарелочки для хлеба, нет салфеток, нож не дают…
Как родителям удалось сохранить тайну, не очень понятно, но директор сиротского дома был в курсе, чем-то отец его держал. Правда, за Алекса директор никогда не вступался. И однажды Алекс не выдержал, подхватил младшего и дал дёру. Добрались они до своего бывшего дома на краю города, а там живут совсем другие люди, другая семья. Тогда-то братья осознали – прежняя благополучная жизнь разбилась вдребезги и навсегда. Вернулись в приют, убитые и раздавленные, тут и Посещение грянуло.
Долгие годы Алекс не мог себе простить, что потерял голову и сбежал, забыв про младшего. В тот миг не существовало Борьки на свете. Понятно, у всех мозги от ужаса вскипели, понятно, что именно тогда рождалась Зона, однако Алекс-то – не все… Сначала он думал, младший погиб. А повзрослев, наслушавшись легенд про Приют, стал одержим мыслью сходить и посмотреть, что же там на самом деле.
Разыскал бывшего директора приюта и крепко поспрашивал этого человека. Выяснил, что через пару дней после того, как родители покинули Хармонт, они были похищены из дешёвого хостела в Нью-Йорке. Отец так и пропал, а мама потом нашлась, подвинутая рассудком. С тех пор её держат в психушке. Алекс сумел проникнуть в больницу, повидал маму, но впустую, неконтактная она, произошло с нею что-то непоправимое.
Таким его и нашёл Гадот Холден, такому и рассказал правду об отце…
Разбередил душу этот Рыжий своими вопросами, разозлился Алекс. Хрен теперь сосредоточишься, так и накроешься с мыслями о былом. «Накрыться» и «гробануться» – любимые слова сталкеров. Колобок накрылся, спи, моя радость, конец сказке. Только ведь вовсе не вопросы Шухарта подняли в душе мутную волну, а те ответы, которые он держал в себе, не выпустив на волю…
Первым в группе шёл он. Вероятно, это означало утрату доверия командира.
Прямо по курсу, ярдах в восьми, асфальт разрезала сверкавшая на солнце линия, уходящая под низкосидящий «шевроле». Как будто серебряную нить положили поперёк пути. Алекс остановился и молча показал рукой. Шухарт присмотрелся, присел на корточки… И вдруг коротко засмеялся. Махнул рукой: иди, мол, не трусь. Алекс двинулся, непроизвольно укорачивая шаг, и очень скоро понял причину странного веселья.
Это была леска.
Шухарт остановил Алекса, приблизился к машине на полусогнутых, медленно нагнулся и взял оборванный конец лески. После чего выволок кролика из-под днища.
– Ах ты, дезертир!
Кролик трясся и пытался оттолкнуться задними лапами. Шухарт положил его в переноску, и только там, обнюхав свой домик, зверёк успокоился.
– Одного вернули, – изрёк Шухарт, крайне довольный.
– Жаль, второго за шлейку не вытащишь, – хмыкнула Миледи, потыкав большим пальцем себе за плечо.
– Это точно.
Тьфу! О чём они, кто второй? Не Шланг же? Спрашивать Алекс не стал. Ох уж эта патологическая боязнь выглядеть идиотом, с детства мешавшая жить… Он вернул на плечи оба вещевых мешка, которые скинул, пользуясь паузой.
Кроме своего, Алекс нёс рюкзак Шланга. Возле шиномонтажа, прежде чем войти на автостоянку, он вскрыл этот рюкзак, хотел выкинуть лишнее – то, что мальчишке уже не понадобится, – и обнаружил помимо нужных и обязательных вещей совершенно дикие, нелепые. Юлу, набор «Лего», губную гармошку, калейдоскоп, матрёшку, причём все игрушки – старые, выпущенные лет пятнадцать – двадцать назад, практически антикварные… Что за чудиком прибабахнутым был Шланг, на какой из легенд подвинулся? Шухарт ему в пару – не позволил от этой чепухи избавиться! «Неси, – говорит, – пехота. Вдруг Шланг угадал с подарками? Никто не знает, что в конце пути…»
А я-то сам разве не подвинулся на легендах, напомнил себе Алекс. Борька, Борька, подумал он, не твои ли игрушки в моём мешке? Не ты ли канул в той дьявольской зыбучке? И не схожу ли я с ума?
Опять прошлое утащило его из этой реальности.
Не так уж плохо было им в те приютских полгода, они ж не знали, что стряслось с родителями. Взять того же Боба. Воспитатели с малышнёй постоянно занимались, стихи разучивали, песенки, дети рисовали, паззлы собирали, сказки слушали, в общем сплошной позитив. Старшие ставили спектакли, играли на спортплощадке в волейбол и баскетбол. Иногда младшие со старшими играли вместе, и тогда Алекс учил Боба принимать мяч или бросать в кольцо, как когда-то его самого учил папа. У Алекса друзья появились, с которыми так азартно было шкодить. Пробраться ночью в чужую палату и натянуть леску между кроватями. Сунуть в пододеяльники спящим недругам воздушные шарики, наполненные водой, с плавающими внутри булавками. Наложить кому-нибудь тараканов в шапку… Полгода – нескончаемое приключение! Куда хуже Алексу стало потом, после Посещения, когда он понял, что вот теперь-то он и есть сирота…
Шли по краешку автостоянки медленно и собранно. От одной мысли, что можно просквозить площадку по центру, в дрожь бросало. Шухарт в этом смысле был образцом перестраховщика, напрямик не лез ни при каких обстоятельствах. Машины вокруг просели до асфальта, большинство стояло со спущенными баллонами. Солнце палило и жарило, воздух висел мёртво, однако спецкостюмы, как выяснилось, спасали ещё и от зноя. И ничего не случалось, никаких сюрпризов. «Комариная плешь» возле эстакады – вот и весь список угроз. Отсутствие видимой опасности напрягало больше самой опасности, и с каждым шагом всё сильнее.
А ещё отвратительно ныла скула, по которой Шухарт давеча съездил. Обида рассеялась, но, может, эта боль и напоминала Алексу о днях в приюте?
Били его в жизни немало, давая хорошую практику. Причём, после того, как он выучился драться, эпизоды с мордобоем приобрели тоскливую регулярность. Либо он рихтовал чужие лица, либо ему рихтовали (чаще он, чем ему), но речь о другом. Впервые это началось как раз в интернате. До того, в благостные и почти забытые домашние времена, никто его и пальцем не смел тронуть… Или нет? Или на самом деле он впервые ощутил боль от побоев именно дома?
В ту странную ночь, когда их с малышом Бобом избили собственные родители.
Из-за чего же всё-таки Алекса с Бобом тогда наказали? Ну, запустили в бассейн головастиков, а те сразу передохли (вода-то с хлоркой), ну, было этих головастиков кошмарно много, бассейн загадили. И вот той же ночью обоих братьев будят, вынимают из постелей, выводят в сад и задают порку. Жёстко, без скидок на возраст. Под огромным звёздным небом. Алекс орёт, что будет чистить бассейн каждый день, а Боб плачет и вдруг сознаётся, что это он подменил в нянином стакане с зубным протезом воду на сладкий «спрайт»… Невозможно забыть, неделю потом сидеть не могли. Жутковатая расплата за шалости.
До сих пор Алекс не понимает, чем они так разъярили папу с мамой, и ни у кого уже не спросишь…
Прочь! Отложим неприятное в сторонку. Трогательные воспоминания заполняют голову до отказа, не будем им мешать… Как они с Борькой сооружают секретный домик на дереве и просиживают там днями. Как находят собаку, приводят её в сад и долго прячут от родителей. Как варят сгущёнку, хоть и не испытывают никаких затруднений с лакомствами. За столом их пичкают арахисовым маслом да фруктовыми суфле, а им сгущёнку варёную подавай… Как устраивают подземный гараж для машинок, найденных и ворованных. Они, дети из хорошей семьи, тоже запросто могут тиснуть игрушку – ради интереса…
А вот ещё светлый момент: два мальчика придумывают свой герб. Потом заказывают нашивки с гордым символом, которые крепят к вещам: на рюкзачки, на штаны, на бейсболки. Маленький, не всегда заметный значок, но личный – их и только их. Два перекрещённых арбалета, столь похожих издали на веер…
Автостоянку покинули через второй въезд-выезд. Шлагбаум здесь представлял собой палку, лежащую на распорках: поднырнул – и ты снаружи. Возле кассы были рассыпаны никели, даймы, квортеры, полегоньку врастая в асфальт. Шухарт велел Алексу обойти монеты, а перед улицей вдруг остановил всех, напряжённо вглядываясь то влево, то вправо.
– Ветерок, чуете?
– И что? – спросила Миледи. – Ветерок – хорошо.
– Никакой это не ветерок. Алекс, надеваем шлемы. Руку спрячь в костюм и прикрой дыру рукавом. А теперь, дамы и господа…
Он уложил Миледи на тротуар, заставив принять позу эмбриона, сбоку рядом – Алекса («Обними её, мушкетёр, а вторую руку, говорю же, спрячь»). Сверху навалил вещмешки, и сам лёг, закрывая даму с тыла. Успели.
«Жгучий пух» шёл облаком, вихрился, играл – нечастое явление.
– Чихнули на одуванчик, – сказал Шухарт с отвращением.
Миледи придушенно завопила: щелей в защите хватало, закрыли только жизненно важные места. Шухарт придавил её к земле, чтоб не вскочила, ополоумевши от боли. Отметины навсегда останутся, подумал Алекс с огромным сожалением. Такое смачное тело и так уродовать… Зона, сука, мастерица корёжить и коверкать… А спецкостюмы – держат ведь, держат! Ай, молодцы, очкарики…
– Я заметил, ты к нашей мамзель неравнодушен, – произнёс Шухарт, лёжа. – Вот я и прикинул, как тебе понравится, если я сейчас встану и отойду в сторонку?
– Не знаю, что ты заметил, Рыжий, но лучше не рискуй, – ответил Алекс.
– Чем отбрехиваться, Мелок, лучше расскажи, зачем сэр Гадот послал тебя в Зону. Заодно расскажешь про медальоны. Про оба. У тебя есть такой же, какой висел на Шланге, я твой видел на Большой земле, уж извини.
– Иначе женщине конец?
Шухарт промолчал, только шевельнулся демонстративно. И Алекс не стал проверять, блефует ли командир, он снял шелуху с этой сомнительной тайны, которая не тайна, собственно, а гниль и ржавчина, учитывая, сколько времени прошло, и продолжал говорить, когда «жгучий пух» давно улетел, и так они лежали рядком все трое, идиллия да и только…
По словам Гадота, Ванин-старший покинул родину не с пустыми руками. Участвуя в программе по разработке сейсмического оружия, он создал так называемую теорию геопунктуры. Это по аналогии с акупунктурой из восточной медицины: воздействуя на несколько точек, отклик получаешь совсем в другом месте и куда в более крупных масштабах. Методику выявления таких точек, расположенных на земной поверхности, а также карты, таблицы минимальных воздействий и схемы возможного применения он и привёз с собой. Несколько тетрадей. Хранил их в каком-то из банков Нью-Йорка, принципиально никому не отдавая, ни бывшим своим, ни нашим. Нашим вообще не сообщил, что такая разработка существует. После нескольких лет спокойной жизни, сказал Холден, агенты противника его разыскали, что было неизбежно, и потребовали вернуть все расчеты, угрожая семье. Тогда господин Ванин решил снова бежать, одним ударом обезопасив и детей, и свою теорию. Так мальчики попали в приют, а на их шеях оказались медальоны с секретом. В одном медальоне, который родители оставили Алексу, хранилась информация – название банка, номер ячейки и пароль. Во втором, который носил Боб, был спрятан ключ от ячейки. Почему господа Ванины просто не обратились в полицию или, на худой конец, в службу безопасности корпорации, где имели честь работать? Потому что тогда в их жизни непременно возникло бы уже наше правительство в лице разведки и министерства обороны. А эти люди к родине своей зла не питали, их только режим власти не устраивал. История закончилась трагично: беглецов моментально нашли. Их пытали, следы на теле женщины не оставляли сомнений. Она пыток не выдержала, сошла с ума. Что с учёным – неизвестно. В любом случае материалы, хранящиеся в банке, он не отдал, иначе детей из приюта похитили бы тоже. Уж всяко забрали бы ключ от банковской ячейки… Короче, Холденов очень интересовала эта самая «геопунктура» – вот ради чего Алекс и был послан в Зону. Цель: найти второй медальон – тот, что с ключом. Жив Боб или нет, Гадоту плевать, но украшение-то должно где-нибудь там валяться?!
– Любопытно, откуда он узнал такие подробности, – сказал Шухарт. – Про тетради, про разработку нового оружия.
– Говорит, есть контакты в ЦРУ. А узнал, когда уже ничего не изменишь.
Идиллия рассыпалась, мужчины поднялись. В обе стороны тянулись дома, прозванные Седым кварталом, хотя правильнее было бы называть все эти кварталы – Чумные, Слепые, Непомнящие, Безумные – Мёртвым городом. Ничего живого тут не осталось, совсем ничего. А то, что стёкла в окнах целые, – обман, который тем страшнее, что по ночам (Шухарт рассказывал) в некоторых из окон, бывает, горит свет…
Миледи сидела на асфальте и, сдерживая стоны, обрабатывала ожоги на бедре. Несколько «пушинок» её чувствительно зацепили. Она произнесла:
– Сэр Гадот любит фантазировать, а ты, малыш, слишком доверчивый. Во-первых, никакой геопунктуры не существует, я бы знала, во-вторых, Посещение сделало все эти военные игры куда менее актуальными. Возможно, в банке спрятано что-то совсем другое.
– Да мне накласть, что и где спрятано. Я брата ищу, – вколотил Алекс. – А сэр пусть финансирует.
– Разумно.
Миледи встала, подошла к Шухарту, мучительно хромая, и вдруг – выписала ему хлёсткую пощёчину.
– За то, что я тебя спас? – холодно удивился он.
– За «мамзель».

7. Префект Шухарт, 55 лет, вдовец 

Остаток пути я думал о том, как будем возвращаться. В свете последних новостей это представлялось делом непростым. Вопли с реки, а также неведомый преследователь, шедший за нами, которого Миледи тоже заметила (каким образом, интересно), – всё теперь укладывалось в мозаику, и складывавшийся узор мне решительно не нравился.
Перед детской площадкой я устроил привал. Детская площадка – это кладбище, где закончили свой путь большинство горемык, пытавшихся дойти до Приюта. Кладбище, нафаршированное минами. Если легенды не врут хотя бы на одну десятую, нам бы развернуться и пойти домой…
– Посидим, помолимся, вспомним пережитое, – говорю спутникам, а сам вынимаю флягу и приникаю к ней, как к материнской титьке. Набираюсь жизни перед последним броском. Неизвестно ведь, смогу ли когда обжечь горло крепеньким?
Седой квартал одолели быстро, в чём нет ничего удивительного. По городским улицам, в общем, ходить безопаснее, чем где бы то ещё. Вся опасность – она в домах, в которые мы, ясное дело, не заходили. Канализационный люк только этот дурацкий здорово потрепал нервы. Не сам люк, а крышка. Тяжеленная даже с виду, чугунная, круглая, не лежит на колодце, как ей полагается, не валяется где-нибудь поблизости, а стоит вертикально, не падает. На ребре, на гурте. Сколько лет стоит, бог весть. Но это бы ладно… Обходим мы люк, крадёмся мимо, стараясь крышку не потревожить, и вдруг она поворачивается вслед за нами – как стрелка за магнитом! Миледи тоненько: «Ой…» – и заткнулась. Пока не оставили мы эту железяку далеко позади, так и следила она за нашими передвижениями, зараза. Я всё ждал какой-нибудь подлянки, готов был, натянут как струна… Обошлось.
Нашли «синюю панацею», которая на сей раз была ядовито-зелёная. Гигантское пятно слизи на окне первого этажа, стёкшее на карниз. Будто великан плюнул. Попадается, кстати, ещё и жёлтая, но раз уж прозвали синей, значит – синяя. С виду – гадость гадостью, плевок и есть плевок, а чудеса делает. Товарищи мои обрадовались, панацея-то не абы какая, а живая, самый смак. Сменили повязки на ранах, Алекс на руке, Миледи на бедре…
Сам Приют – вот он, два корпуса, стоящие под прямым углом и развёрнутые фасадом на нас. Здания казённые, красного кирпича, три этажа с мансардами. В одном жили школьники, во втором – младшие. Сзади к корпусам подхода нет, там пруд – это без шансов. Когда-то с той стороны был хозблок с прачечной и кухней, стояли другие хозяйственные постройки, гараж, но сейчас всё это затоплено. Пруд во время Посещения разлился и подступил к самым корпусам, превратившись попутно в сплошной омут. Силища дьявольская, утягивает всё: что пловца, что лодку, без разницы. Смотреть невозможно, как вода бурлит, куда уж – переправляться. А ещё пару раз за день пруд вскипает, натурально, и тогда к небу поднимается пар, видимый даже из-за стены. Короче, как бы меня ни отталкивал крошечный парк с лужайками и дорожками, как бы меня ни пугала заброшенная детская площадка, кроме как здесь – нет пути к Приюту.
Расположились мы перед кованой декоративной оградой высотою до колен. Кажется, только перешагни… Очень тяжкий это шаг, ноги бастуют, вот и сидим, подкрепляемся сухим пайком. Алекс с Миледи ещё и курят, я к фляжке прикладываюсь. Так с фляжкой и привстаю, чтобы ещё раз окинуть взглядом предстоящий маршрут. Смотрю в бинокль и вдруг замечаю в одном из окон Приюта…
Мальчик. На третьем этаже дошкольного корпуса. Залез ногами на подоконник, прилип лицом к стеклу и смотрит вроде как прямо на меня. Я выронил всё, что было в руках, ну, вы понимаете, как не остолбенеешь от такого. Все мысли вымело из головы, кроме одной: не вернуться ли, пока не поздно? Или уже поздно? Очень страшно, ребята. Никогда мне не было так страшно.
Компаньоны мои вскочили, глядючи на меня, а я сказать ничего не могу, тычу пальцем: смотрите. Пока тыкал, фигура за окном исчезла. Длилась эта хрень секунду-другую, не больше. «Что?» – спрашивают они в один голос, а я только рукой машу, отстаньте, дескать, чем ещё больше их напугал. Они ж надеются на проводника. В Зоне больше не на кого надеяться, только на себя да на проводника, и если кто-то из этих двоих с катушек слетает… да, ребята.
А главное – в Зоне ты никогда не уверен, где обман и где правда.
– Что ж они с нами делают, – говорю, – нелюдь поганая…
Нашарил выпавшую флягу и прикончил её в полтора глотка.
– Ты про пришельцев? – спросила Миледи. – Не обманывай себя, Рэд, их нет в Зоне. Заглянули сюда на вечерок и удалились, оставив нам кучи мусора. Вы, мальчики, конечно, не слышали о гипотезе маэстро Пильмана, а жаль. Вероятно, пришельцы нас просто-напросто не заметили, как мы не замечаем букашек, когда съезжаем с дороги на обочину, чтобы отдохнуть и поехать дальше…
– Гипотеза о пикнике, – перебил её Алекс. – Я читал.
– Ты? – бесконечно удивилась доктор физики. – Где, как?
– Холден меня пускал в свой архив. У него есть всё, что касается Зоны, любая официальная и неофициальная информация, беллетристика, даже высказывания шоуменов и спортсменов.
– Ах, да, ты ж ему как сын.
– А ты – как сестра… Я уже думал над гипотезой господина Пильмана, милая тётя, и наш Приют плохо укладывается в концепцию пикника. Я бы дорисовал картинку. Пришельцы, которые отдыхают на лужайке, не обращают внимания на местную фауну, но это – взрослые. Допустим, они взяли с собой ребёнка, девочку. Она поймала букашек, на которых взрослым наплевать, и положила их в спичечный коробок. А уезжая, бросила. Коробок так и валяется где-нибудь в луже, гниёт. С букашками внутри… Думаю, пришельцы нас всё-таки заметили, пусть и на уровне их малыша.
– То есть Приют – это спичечный коробок? А пруд – это лужа? Любопытная дорисовка. – Миледи воодушевилась. – Продолжим твою мысль. Если существуют области законсервированного времени, это значит, что Посещение продолжается. В том кусочке Зоны, где время замерло, Посещение длится и длится. Получается, Земля пока ещё не брошена, и ничего ещё не закончилось.
– Пугаешь?
– Сама пугаюсь. Скажу больше, мальчики, меня иногда охватывает уверенность, что костерок в Зоне тлеет. Я про костёр, разожжённый любителями пикников. С виду осталось мёртвое пепелище, но угольки в нём горячие. Почему не затушили? Чего нам ждать?
– Кто-то печёт картошку и вернётся покушать, – весело подхватил Алекс. – Возьмёт обжигающую картофелину, перебрасывая из руки в руку. Если упустит время, вместо вкусной корочки получит золу. Мы с Бобом, помню, пекли картошку у себя в саду, ещё до интерната. А заедали варёной сгущёнкой… Рут, не нагоняй тоску. Эти твари могут вернуться в любой момент – безотносительно спичечных коробков или угольков на пепелище. Представь: компания, устроившая на Земле пикник и хорошо здесь погулявшая, снова проезжает мимо. У них остались отличные впечатления от прошлого раза. И что им мешает снова свернуть на приглянувшуюся лужайку? Ничего не мешает.
– Ты к тому, что надо быть готовым?
– Нет, просто в некоторых ситуациях от нас ничего зависит. В связи с чем хочу спросить, что ты делаешь завтра вечером…
Они ворковали, перебрасываясь умными фразами, а я сидел, оседлав рюкзак, и уговаривал себя: вставай, сталкер, подъём! Ребёнок в окне словно стержень из меня вынул. А до темноты, между прочим, шесть часов. Если не успеем вернуться, будем всю ночь лежать где-нибудь кверху задом, трепетать, как тот кролик, и ждать рассвета… Возвращаться мы планировали в обход стены, на западе. По речке нельзя, жабы, конечно, обнаружили дыру, они по два раза на дню заграждение осматривают. Жабы нервные, чуть что – стреляют, причём не столько в тех, кто в Зону идёт, на этих они клали, а в тех, кто из Зоны. А уж когда дыру увидят… Короче, путь предстоит не близкий. Самое время собирать свои рассыпавшиеся мощи, и вперёд… Так я встряхивал себя, но помогало плохо. И если б не катившееся колесо…
Это я в первую секунду подумал, когда заметил движение, – колесо, мол. Несётся по улице вдоль разделительной полосы, как будто с велосипеда соскочило. В совершенной тишине. А уже через секунду вижу: спиц-то нет, круг цельный, и звук появился, стремительно нараставший грохот. Это была стальная крышка от люка – та самая, двести фунтов чистого веса! Мчалась прямо на нас, пересчитывая трещины. И наконец я просыпаюсь, ору: «В сторону!» Только мы рассыпаемся, она перемахивает через бордюр и втыкается в ограду – ровно в месте, где мы располагались. Удар страшный, чугунные завитки на решётке погнуло, крышку отбросило ярдов на десять. Стоит она вертикально, по-прежнему не падает и звучно так вибрирует…
Подхватились мои бойцы и – без команды – махнули через оградку. Я за ними. Только тогда и осознали, что всё, рубикон перейдён. Мы на территории Приюта, и пути назад нет.

8. Детская площадка: Винни Пух и все, все, все 

Гаек Шухарт не жалел, тропы-то не было. Плохо, когда не знаешь тропы, идешь вслепую по краю пропасти, не туда шагнешь – и… Алекс Мелок шёл теперь вторым, Рут Арден сзади, а первым – Шухарт. Следы тех, кто гробанулся, попадались повсюду: от истлевших тряпок до почти новых брезентовых рюкзаков, от отдельно лежащих костей до целых скелетов. Привычные «парилки», «давилки» и «комариные плеши» вычислялись легко, результаты их работы были наглядны и поучительны, однако этими аномалиями дело не ограничивалось.
Возле спортплощадки видны были свежие остатки тел, и висела там на сетке чья-то голова, не успевшая стать черепом, но это далеко, Шухарт туда вроде не собирался…
Прежде всего командир долго бродил вдоль ограды, выбирая место, откуда начать движение. «Из пункта А в пункт Б вышли три пешехода…», детская задачка. Но очень уж трудно найти пресловутый «пункт А», ведь это первая точка на сложной кривой, которая либо станет тропой, либо не станет. Внимание Шухарта привлекло нечто яркое, красно-бело-синее, похожее на изделие из конструктора «Лего»; эта штуковина лежала в изгибе парковой дорожки. Шухарт осмотрел её в бинокль и вдруг воспрянул, махнул рукой: есть направление, за мной! Когда дошли, оказалось, и впрямь «Лего». На дорожке, когда-то утрамбованной и посыпанной гравием, а теперь поросшей травой, красовалась фигурка, собранная из пластиковых кирпичиков: треугольник с палочкой. Похоже на указательную стрелку, где треугольник – острие.
– А у тебя в мешке такой же конструктор, – констатировал Шухарт. Алекс согласно кивнул. Всё точно, от Шланга остались детские игрушки, в том числе и конструктор, но какая здесь связь? Очевидно, командир связь находил, потому что опять схватился за бинокль, принялся осматривать территорию в направлении стрелки и тут же молвил с удовлетворением: «Вот!» Он чуть ли не сиял, суровый сталкер, никогда в Зоне не улыбавшийся. Он показал рукой: туда! И двинулся первым, поведя группу дальше, по стрелке, оставленной неизвестно кем, по бывшему газону, совершенно заросшему, и вскоре Алекс увидел, что направляются они к следующей фигурке из «Лего», лежащей на круговой садовой скамейке под одиноким клёном…
А потом что-то заставило Алекса оглянуться, и он крикнул Шухарту: «Стой!» И пошёл обратно, убыстряя шаг, и Шухарт тоже орал ему: «Стой», однако он не подчинился. Миледи, отстав на десяток шагов, застыла в нелепой позе – в полупоклоне, боком к движению. Вытянув вперёд руку, она смотрела на Белоснежку, на обычную садовую скульптуру, деревянную и крашеную. Краска поблёкла и облезла. Цепочкой за Белоснежкой выстроились гномики, такие же деревянные и облезлые.
– Ты чего? – подбежал Алекс. Заглянул женщине в лицо и содрогнулся. – Ты что там видишь, Рут?
– Не дотрагивайся до неё! – бушевал Шухарт, и это было последнее, что услышал Алекс, прежде чем взял Миледи за вытянутую руку…
Очнулся у дерева. Вселенский восторг, раздавивший реальность и ставший, собственно, реальностью, уходил из него, как воздух из развязанного шарика. Циклопические цветные пятна, закручивающиеся огромными винтами, какое-то время ещё дырявили его голову, но и они растворились в тени от клёна.
– Во что мы вляпались? – спросил Алекс, мучаясь раскаянием.
– В «лунный свет», – ответил, жуя соломинку, Шухарт. Он сидел на скамейке, сооружённой вокруг толстого ствола. Старое тенистое дерево, приземистое и широкое, было когда-то идеальным защитником для сплетников и любителей секретничать.
– А ты…
– А я вытащил вас верёвкой. К мамзели претензий нет, с кем не бывает. Насчёт тебя, идиота, сомневаюсь, правильно ли сделал.
– А если б не вытащил?
– Протухли бы через недельку-две.
– Где зеркало? – простонала Миледи, приподнявшись. – До неба высотой… – Она обхватила руками голову и упала обратно в траву. – Дьявол, что за бред, какое зеркало?
Алекс сел на корточки и огляделся.
– Куда дальше, Рэд?
Шухарт молча показал на стрелку из конструктора. Эта, вторая, была точной копией предыдущей, только собрана из кирпичиков зелёного и жёлтого цветов. Алекс проследил взглядом направление и обнаружил порцию пластмассовых деталей ярдах в тридцати, на одном из пеньков, расставленных вокруг садового столика и выполнявших функцию скамеек. Метки! Кто и зачем их разложил, интересный вопрос, к практике имеющий малое отношение. Гораздо важнее другое… Пугливое, хрупкое понимание вошло в душу Алекса, и наконец он почувствовал то же, что его проводник…
Неужели – тропа?
Неужели кто-то дошёл – и вернулся?
Шухарт осторожно взял изделие из «Лего» и спрятал в траву. От чьих взоров? Спрашивать Алекс не стал. Не задал он и главный из терзавших его вопросов: какое отношение все эти знаки имеют к набору «Лего», который он тащит на себе?
И снова они шли след в след, и снова командир проверял каждый шаг гайками, страхуясь от сюрпризов, и уже почти дошли до столика, когда Шухарт кинул гайку в сторону площадки для самых маленьких, и та исчезла над песочницей прямо в воздухе, не долетев до земли. Без единого звука. «А можно мне…» – пробормотала Миледи, вырезала ножом кусок дёрна, метнула земляной ком и с восхищением понаблюдала, что произойдёт. Внешне ловушка не имела абсолютно никаких признаков, ни за что не заметишь. Вот так проглотит, думал Алекс, и совсем ничего не останется, даже тряпицы, не то что косточки. Зона как будто изощряется в придумывании дряни: кажется, уже страшнее некуда, но нет, сделай пару шагов и обязательно наткнёшься на что-то похлеще… А потом, стоя у пенёчка, они разглядывали указатель, сработанный из детского конструктора, и дружно искали следующий знак, и нашли его – у мачты с флагом, где кончался парк и начинался асфальт! Оттуда, от площадки для построений, было рукой подать до корпусов, только бы тропа не обманула, только бы неведомый проводник не подвёл.
Путь вёл сквозь сердце детской площадки. По правую руку располагались горка и турник, и в пространстве между ними творилось что-то невероятное, невообразимое. На песке появлялся младенец мужского пола, стремительно рос, оставаясь в лежачем положении, превращался в подростка, во взрослого, старел, дряхлел и наконец исчезал, чтобы тут же появиться на том же месте. Цикл повторялся и повторялся, гипнотизируя нежданных зрителей.
– Это Фараон, – сказал Шухарт, присмотревшись. – Три года как пропал. Вот, значит, как он пропал… За мной, чего вылупились! Голого мужика не видели?
По левую руку возникли качели, потом карусель, и когда группа почти миновала всё это, когда до выхода с детской площадки оставалось всего-ничего, их позвали:
– Помогите…
Карусель – это диск диаметром шесть футов с гнутой рамой и четырьмя сиденьями, посаженный на вал, проржавевший и перекошенный. Человек лежал на земле с той стороны, поэтому его было не видно. Он тяжело встал, хватаясь за раму.
– Рыжий, ты?
– Винни, – сказал Шухарт. – Далеко ж тебя занесло.
– Подойди, чувак, я не могу стоять.
Шухарт осматривал эту часть площадки, не спеша ни подходить к человеку, ни вообще что-либо предпринимать. Сделал резкий жест рукой: замерли! Сталкер по прозвищу Винни-Пух был предельно истощён, в чём только душа держалась, он звал к себе, умоляя и сердясь, однако Шухарт так и не двинулся с места, пока не сказал:
– Не скучай, Винни, нам пора. Увидимся.
– Уходишь?! Бросаешь?! – Человек задохнулся от гнева. Отцепившись от карусели, заковылял к коллегам по ремеслу, ускоряясь, фактически побежал, и лицо его было страшно, Миледи невольно попятилась, а Мелок приготовился к встрече… Ничего не понадобилось.
Казалось, вот сейчас доходяга бросится на Шухарта – и вдруг он оказался ярдах в двадцати, по ту стороны карусели. Не в силах успокоиться, возобновил свой болезненный бег, обогнул карусель, но, оказавшись на расстоянии плевка, снова был переброшен назад. Граница ловушки обозначилась.
– Влево, вправо тоже? – спросил Шухарт с сочувствием.
Винни-Пух рухнул на землю, хватая ртом воздух.
– Здесь круг… Замкнуло, карусель примерно в центре… Суки, ненавижу…
– Их вроде двое было, – вспомнила Миледи. – Помню напарника, которого звали…
– Жгучий Пух, – помог Шухарт и показал рукой. – Вон его напарник валяется, вернее остатки. Почему, ты думаешь, Винни продержался два месяца? Организовал себе запас мяса. А ведь друзья были известные в городе персоны. Меня он зачем подзывал, как думаешь?
– Господи, – сказала Миледи.
Они двинулись своей дорогой. Винни послал им вслед: «Когда вы накроетесь, я станцую», но всем было до лампочки, в гробу они видали такие напутствия, только Алекс оглядывался, а потом риторически вопросил:
– Воду он что, из гидранта пил?
Очевидно, так. Одна из колонок, откуда садовник брал воду для полива, тоже оказалась в замкнутом круге. Вода подавалась не из водопровода, а из пруда, и если раньше её качали насосами, то сейчас взбесившийся пруд регулярно выплёскивал себя через все возможные ходы.
Флаг, когда-то развевавшийся на мачте, давно сгорел, то ли молния попала, то ли Зоне чем-то помешал. Но мачта уцелела. Под ней стрелка и нашлась. И предписывала она идти прямо по площадке для построений – к предпоследнему знаку, выложенному на постаменте памятника. Памятник стоял между корпусами и изображал какого-то из королей Георгов. А последний знак, отчётливо видимый даже без бинокля, красовался возле входа в корпус для дошкольников; вместо стрелки-указателя там поставили игрушечный средневековый замок.
Вот только асфальт на площадке был, как перед рынком, ненормально чёрный и в трещинах. Трещины складывались в узоры, похожие на паутину. А ещё здесь было полно вдавленностей, таких же, как на месте ловушки, утащившей Шланга. И что, идти напрямик, по стрелке?! У Алекса внутри всё восставало, едва он представлял себе этот путь. С Шухартом творилось примерно то же, только в масштабах истинной драмы, ведь ему, командиру, приходилось делать выбор за всех.
Пошли кружным курсом. И благополучно добрались до угла второго корпуса – того, где раньше жили старшие дети. Ещё шаг, и попали бы из солнца в тень, пробив своими телами резко очерченную границу света и тьмы. Такая манящая на жаре тень. Ещё бы шаг… Шухарт едва не подпрыгнул:
– Стоять!
Чутье командира, обострившееся в Зоне, спасло и его самого, и, возможно, группу. Дрожание воздуха, едва заметные искажения в рисунке кирпичной стены, сгустки тьмы, затаившиеся в тени, всё это осознавалось не разумом, а шкурой. И, наверное, помогла одержимость Холдена, шедшая рядом, как невидимый участник экспедиции. Холден истово верил легендам, гласящим, что самые ценные артефакты Зоны рождают вокруг себя «мясорубки», требующие жертвоприношений. Для того и несли живность, для того, в конце концов, он и навязал группе юного Шланга.
Легенды не врали. В пространстве между корпусами по-хозяйски расположилась «мясорубка», голодная, ждущая. Если бы шли к памятнику по прямой от флагштока, то этой встречи избежали бы. А отсюда другого пути нет. И возвращаться нельзя… Что ж, настало время покормить ловушку.
– Любишь ты, гнида, тёплое, живое, свежее… – шептал Шухарт, выпуская кролика. – Жри, стерва, подавись…
А потом кролик закричал, громко заскрежетал зубами, когда его вздёрнуло рывком, но длилось это секунду, и вот уже его неспешно крутит, жуёт, перемалывает с хрустом и чавканьем, и разлетаются по воздуху кровавые бусы, смешанные с комками шерсти.
И всё кончилось.
Пока пространство разжимало хватку, разглаживалось и успокаивалось – выжидали. Потом ещё чуток выжидали. Алекс закурил, стараясь не показать, как его потряхивает. Вдруг кролика мало? Рассказывали, что «мясорубка», сожравшая кого-нибудь, временно теряет силу, словно завод пружины кончается, и можно смело двигаться дальше. Шухарт, осторожничая, как раз проверял это с помощью мышки. Жаль, осталась только одна. Он обвязал животное леской, погнал в опасном направлении (порядок!), после чего подтянул к себе извивающееся тельце и сказал коротко:
– За мной.
Пересекли площадку между корпусами, оставив памятник сбоку, и встали перед главным входом. Вот тебе и Приют, подумал Алекс, мечты идиота сбываются. Замок из «Лего» был неряшлив и неказист, строили явно на скорую руку. Вход был нараспашку – заходите, гости.
Шухарт опять пустил на пробу мышь. Перебежав порог, та успела одолеть пару футов, прежде чем растворилась в воздухе. Буквально! Исчезала не сразу, а частями, постепенно… И тогда в поле зрения появился мальчик.
Совершенно обыкновенный малыш, в рубашке, штанах до колен и сандалиях. Пересёк холл и подошёл к двери.
– Тринадцать лет назад вашей мыши не существовало, – произнёс он чрезвычайно вежливо. – А вы, уважаемые господа, уже существовали, так что не бойтесь, добро пожаловать.
– Борис! – завопил Алекс и бросился внутрь, потерявши рассудок.

9. Префект Шухарт, 55 лет, вдовец 

Не верите? Я бы, ребятки мои, тоже не поверил, особенно тому, о чём пойдёт речь сейчас.
Мальчик оказался тем же самым, которого я видел в окне, что меня ничуть не удивило. Во-первых, это было логично, кроме того, в Зоне быстро отучаешься удивляться. Он же был на старой фотографии, показанной Холденом, то есть за этим милым чадом мы и шли. Другое странно: возле Приюта я чувствовал особенно остро, что за нами следят. Я даже мог сказать откуда – от клёна, где мы нашли второй знак. Вообще-то, когда я в Зоне, у меня в мозгу включается детектор на такие вещи, но сейчас было совсем не так. Я будто видел тех двоих, причём с высоты третьего этажа, из окна Приюта. Стою я, значит, в коридоре, возле торцевого окна, и ясно вижу, как две фигуры в спецкостюмах лежат в траве возле круговой скамейки и наблюдают в бинокли… Я помотал головой, сбрасывая наваждение.
– Не могу, – сказала Миледи истерично. – Выше моего предела. Не могу, не пойду…
Это она на предложение войти в Приют, сделанное Шлангом. Сидит над своим мешком, роется, чего-то там бездумно ищет и чуть не плачет. Доктор физики…
Сначала уговорами занимался десятилетний пацан, вернее, Алекс Мелок, превратившийся на наших глазах в пацана, потом – малыш, встретивший нас на входе. В конце концов малыш вышел наружу и оказался Шлангом, живым, здоровым, долговязым. И отнюдь не молчаливым. Сказал нам с Миледи: мол, вы оба боитесь стать маленькими навсегда, это понятно, однако посмотрите на меня, как видите, вне здания я стопроцентно прежний, и только внутри – маленький, так что зря боитесь. Как раз чертовщина со зданием, отвечаю я ему, не пугает, Приют и есть Приют. Непонятно, как ты жив остался, вот что настораживает. Он хитро улыбается: а это, господин Шухарт, я вам объясню, если вы всё-таки осмелитесь войти.
Осмелюсь ли я? Знаю ведь, что «на слабо» берут, и ведусь, как… Как кто? Да как маленький! Тринадцать лет назад мне было десять, ровно столько же, сколько Мелку, так что ровесники мы с ним, что снаружи Приюта, что внутри… А Миледи – нет, не смогла. Осталась перед дверью с обоими нашими мешками.
Вхожу…
Мир словно отпрыгнул от меня, я чуть не грохнулся. Стены выросли, потолок ушёл ввысь. И нисколько не страшно, наоборот, струночка какая-то поёт в душе: я дома, я дома… Почему «дома»? Никогда ж в этом заведении не жил, бог миловал. Да потому, вдруг понимаю, что здесь я могу остаться навсегда и ни минуты потом не пожалею.
Одёжка на мне сменилась. Не в скафандре я дурацком, а в брючках и курточке, какие сто лет не носил. И Мелок теперь в тёмно-синих рубашке и штанах, в таких же, что и Шланг, только штаны не укороченные и размер больше. Наверное, это у них стандартная приютская форма. Мелок, кстати, никакой не Мелок – седина-то пропала. Да и Шланга больше нет, есть пятилетний Боб. И вот этот Боб подводит нас с Алексом к зеркалу в холле. Смотрим мы на себя и начинаем хохотать, показывая пальцем и кривляясь… ну детский сад.
Причём осознаём полностью, кто мы и где. Взрослый в теле ребёнка – странное ощущение, невозможно описать, так что не буду, всё равно не поймёте.
Выходить обратно не просто не хочется, а страшно до жути. В озноб бросает. Наверное, это чисто детское восприятие, ведь чем мы младше, чем сильнее наши страхи… Ладно. Не о том говорю.
Как же Боб обрадовался своему рюкзаку, который Алекс приволок в Приют! Рюкзак, правда, испарился, вещь-то новая, недавно сделанная, но машинки, куклы и прочий нелепый багаж, который Боб приготовил для Зоны, остались, рассыпались по полу.
– Конструктор – мне, люблю это дело, – торжественно объявил он. – А всё остальное…
И потащил нас на третий этаж. В Приюте три этажа плюс мансарды, в которых проживал обслуживающий персонал. На первом – администрация, столовая, актовый зал, переговорная комната, на втором – медицинский блок, игровые и учебные комнаты, методический кабинет и кабинет логопеда, на третьем – спальни. Вот по спальням-то Боб и провел нас, заглядывая под кровати. Кровати деревянные, низкие, со спинкой в изголовье, и под некоторыми сидели дети – как в домиках, обложенные всякой всячиной. Нас не замечали и вообще ничего вокруг не замечали. В каком-то трансе были, не знаю, как это правильно назвать.
– И так – все тринадцать лет, – сказал Боб. – Не спят, не едят.
Он подкладывал им игрушки, кому поезд, кому Барби, и они реагировали, брали новый предмет в руки с явным удовольствием, правда, тем их интерес к миру и ограничивался. Подарки быстро кончились, на всех не хватило. И ещё, сказал Боб, детишки есть на втором этаже: в игровой, у логопеда, в общем, кого где Посещение застало.
– Значит, ты ходишь в город за игрушками? – спрашиваю его, когда обход закончен. – Мы – в Зону, ты – наоборот?
– А что делать, – отвечает. – У них, кроме меня, никого, никто больше не позаботится.
– Антисталкер, – смеюсь. – Город – это твоя Зона.
– Только не «анти», почему «анти»? Я не против сталкеров. Лучше – метасталкер. Мета – это тот, который появился после. Сначала были вы, теперь я.
– Почему раньше не сказал, кто ты? – выплеснул Алекс. – Хотя бы мне одному. Целую неделю были вместе!
– Зачем? Смешно было за тобой наблюдать… Вот что, парни, давайте мы поговорим по-настоящему, чего мучиться…
А до того мы как говорили, хотел я съехидничать, но не вышло. Надел он нам с Алексом «браслеты» на обе руки, дал «булавки», которые заставил сунуть во рты и сильно сжать зубами (они сразу активировались), и вдруг я вижу – с окном что-то не то. Не окно это, оказывается, а здоровенный окуляр, сквозь который видно всё, что делается в Зоне. Только подумал я, мол, неплохо бы посмотреть, что там на речке Нижней, как придвинулась картинка, увеличилась настолько, что каждую колючку видно. Вот наши недогоревшие скафандры в количестве двух, а вот яма от взрыва, уже не наша, а вон те неопрятные кучи были когда-то людьми – от спецкостюмов ничего не осталось, тела продолжают растворяться… Ага, они воткнулись в «стаканы», а там – «ведьмин студень». Товарищи вытащили пострадавших на берег. Зачем же вас вытаскивали, водоплавающие, в «стакане» смерть очень быстрая… С этим разобрались, теперь бы посмотреть, думаю я, кто у нас на детской площадке… Посмотреть не получится, слышу голос, надо перейти в торец дома, окна здесь показывают каждый свой участок. Голос – отовсюду, словно сам дом со мной и говорит. Оборачиваюсь – там Боб, ухмыляется малец, а у Алекса видок пришибленный. И разносится в моей голове паническая мысль: что за фокусы, Боб?! – и понимаю я, что вовсе не моя это мысль, это Алекс крикнул, не раскрывая рта. Что за чёрт? – думаю, хотя чего тут думать, всё понятно, и вижу – Алексу тоже всё понятно.
Значит, разговор по-настоящему – такой? Разговор на троих и без слов…
Это, ребята, тоже не объяснить. Как будто голова одна, а в ней три участка, разделённые деревянными заборчиками. Если захотеть, можно сквозь штакетины подсмотреть, что у соседа, при этом сосед тебя видит, и становится так стыдно, что покраснел бы, да нечем, и провалился бы, да некуда.
Пока идём к торцу, Боб рассказывает, что к чему, немножечко хвастаясь. Хитрость, говорит, в сочетании. Никак люди не допрут, даже самые учёные, что артефакты в сочетании действуют по-другому. «Браслет» плюс «булавки» – получаем общий разум. Плюс к ним окна на третьем этаже – получаем гиперобзорную площадку. И всего-то делов.
В руке у Боба штуковина, очень похожая на «пустышку», но узкая, вытянутая и гораздо меньше. Внутри плескается перламутровая жидкость. Если покрутить, жидкость переливается цветами, а если задержать на ней взгляд, цепляет, не отпускает.
Палочка Власти.
Вот она какая. Лежала под мостиком через Нижнюю, а нашлась с помощью одного из окон. Превращает мысль в картинку, позволяя управлять людьми.
Боб приоткрывает нам с Алексом калитку своей памяти, чтоб мы посмотрели, как оно было на самом деле возле рынка, где он якобы утонул в зыбучке. Всего лишь сработала картинка, морок. «Газированная глина» у него была подготовлена заранее, ещё на базе. На всякий случай. Готовится «глина» так: втыкаешь в неё Палочку Власти, наполняешь картинкой до краёв, после чего остаётся этот законсервированный бред активировать в нужный момент. Едва прошли мы шлагбаум, бросил он ментальную бомбочку, подождал, пока мы трое войдём в транс, и преспокойно удалился. Склянка разбилась, «глина» активировалась от удара об асфальт, а когда она испарилась, морок закончился, ну то есть Шланга больше нет, а зыбучка затянулась.
Страшная сила. В руках у юнца…
Боб фальцетом засмеялся, впитав это моё сомнение.
Зачем ему вообще было удирать? Столь жестоким способом – ладно, отнесём на счёт пижонства и незрелости, но что случилось на маршруте? А то, что Палочка подняла тревогу. В комплекте с «булавками» она предупреждает об опасности в Зоне, как бы иначе Боб здесь перемещался? Однако на сей раз угроза исходила не от Зоны, а от Миледи, да такая, что хоть беги. Что Шланг и сделал. Просто драматичные вопли и другие звуки, прилетевшие со стороны реки, дали Миледи понять, что Холден послал вторую группу – следом за первой. И, поняв это, отчего-то она решила Шланга прикончить, да как можно скорей. Боб это чувствовал совершенно отчётливо. В мозгу у неё было «или – или». Или вторая группа ликвидирует их всех, или она ликвидирует одного Шланга, и тогда у остальных есть надежда уцелеть. С чего она это взяла? Шланг не знал… Так давайте выясним, говорю. Пригласим даму и спросим, и пусть попробует не ответить…
Походим к окну, дружно смотрим. Боба забросили с ногами на подоконник, иначе тому не видно. Парочка гостей уже возле карусели, совсем немного им осталось. Профи, идут точнёхонько по нашему следу и тащат тяжеленные сумки, смотреть больно, как надрываются. Что там у них, крупнокалиберные пулемёты? Боб укрупняет изображение, и становится ясно, что один из них – Барри Биг, наперсник Холдена и отвратительный тип… И такая ненависть врывается в наши с Алексом головы, что в глазах темнеет, я чуть не падаю, хватаюсь за подоконник, а Мелок, забывшись от беспокойства, спрашивает вслух:
– Что с тобой, мелкий?
Боб соскакивает на пол и отвечает тоже голосом:
– Хочешь знать правду о родителях? Кто, зачем и как убил папу?
Он уже успокоился, железный сталкер Шланг (будь этот парень из моей компании, его наверняка бы так и прозвали: Железный Шланг), он уже рассказывает, а вернее, показывает нам свой визит в психиатрическую клинику, куда засунули их мать… К пациентке никого не допускали, но Боб нашёл подход: подарил врачу две унции «заячьей капусты» и обещал превратить их в фунт, если ему позволят повидаться с госпожой Ваниной. Унция «заячьей капусты» для практикующего медика – сокровище, что же говорить о фунте! Это даже не взятка, это чудо. Так Боб повидался с матерью. Она и вправду оказалась неконтактной, появление младшего сына не вызвало отклика, тогда он надел ей на руку «браслет», сунул активированную «булавку» ей в зубы; себе – то же самое; и два сознания соединились. Боб увидел прошлое… Барри Биг пытал папу на глазах у мамы, насиловал и пытал маму на глазах у папы, делая это по указанию хозяина, а пытки выбирал сам, профессиональный садист. Он же в конце концов перестарался: папа умер, мамина душа выгорела. Хозяин у Барри – сэр Гадот Холден, кто ж ещё. Никакой «вероятный противник» к этой истории не причастен, именно Холден хотел заполучить разработки по геопунктуре. Но главное – у себя в загашниках профессор Ванин держал ещё одну «бомбу», оставляя её для торга. Думал, страхуется, а вышло наоборот: чтобы получить эту информацию, босс и попёр напролом, ломая жизни. Речь о месторождении коренных алмазов, которое Ванин обнаружил в одной из северных провинций. Первое в стране! И в придачу – целый район алмазоносных кимберлитов, где, возможно, есть и другие «трубки»… Предвидя что-то подобное, родители и спрятали детей. Не только потому, что их могли похитить, но ещё и потому, чтобы были силы противостоять давлению. Как в воду глядели, только ужас этого давления представить не могли. И если б не дети – конечно же, отдали бы всё, что знали и хранили. Впрочем, про месторождение профессор быстро всё рассказал, но архив свой удержал. Пароль к банковской ячейке он не помнил, а ключа у него просто не было. Пароль и ключ были в медальонах, оставленных сыновьям, и, таким образом, от сохранения тайны напрямую зависела безопасность детей. Ну как тут поддашься искушению покончить со страданиями? Никак не поддашься. Даже психохимия не действовала, которую, понятное дело, тоже использовали, – слишком сильный стимул был помалкивать…
Алекс впитывает рассказ Боба, весь внутри чернея, он страстно хочет выйти наружу и встретить Барри, и я говорю ему: спокойно, друг, успеешь, никуда Барри теперь не денется. Лучше посмотри в окно: Миледи больше нет перед входом, и это беспокоит меня куда больше.
Неужели вошла в Приют?
Наша троица спускается вниз. Миледи рыскает по первому этажу, переходя из комнаты в комнату. Узнать её куда легче, чем, например, нас с Алексом: мы-то скакнули с двадцати трёх в десять, из мужчин в мальчики, тогда как она – с тридцати шести в двадцать три, именно столько ей было в момент Посещения. Рюкзак она предусмотрительно оставила при входе, чтоб не пропал. Аппетитная девица в мини и обтягивающей футболке, так бы и… Тьфу! Это уже не мои мысли. Алекс, говорю, придержи фантазию. Хохочем в голос, и пятилетний Шланг громче всех.
Она нас замечает…
Приторможу на минуту. Я лучше вас понимаю, что вся эта история с мгновенными превращениями из взрослого в ребёнка, из старого в молодого и обратно выглядит слишком по-детски. Так вот, я упрощаю специально. Конечно, если взаправду, процессы омоложения были не такими стремительными, весьма непростыми и чересчур физиологичными. Мозги наши менялись вместе с телами, в них мало оставалось от прежних мотиваций, знаний, навыков. И с одеждой было не совсем так, но… В задницу! Есть вещи, которые противно вспоминать. Хочу сказку.
Уверен, вы хотите того же, засранцы.
В руках у Миледи – «губка», кругленькая, ещё чистенькая. Большая, с теннисный мяч. Вот, значит, что она искала в вещмешке, вот что принесла в Зону – с дальним, значит, прицелом…
– Миледи, – зовёт Шланг. Называть её так уже не шутка, а издёвка. – Не Грааль ли вы ищете, Миледи?
Она подходит к нам, а смотрит только на Шланга.
– Малыш, это невероятно. Как это может быть… как ты сумел…
– Как букашка выбралась из спичечного коробка пришельцев? Уверяю вас, мэм, совершенно самостоятельно. В том месте, где оставили щёлочку, букашка обгрызла края.

10. Железный Шланг, 18 лет, метасталкер 

Зелёное небо беззвучно колотило об землю, воздух пузырился, и кто-то складывал город по сгибам, будто лист бумаги. Мысли царапали вилкой по стеклу. Как тут не превратиться в перепуганного муравья, управляемого инстинктами? Взрослые брызнули кто куда, позабыв про детей: воспитатели, медсестра, логопед. Рассеялась старшая группа. Младшие забились под кровати, под столы, в шкафы. И только Боб, в отличие от других детей, побежал в соседний корпус – искать старшего брата. Не нашёл и спрятался там – под кроватью Алекса. Когда всё кончилось, вернулся в свой корпус, а здесь уже иное время и иные дети, застрявшие в самих себе. Если б не побежал за братом, был бы таким же. Но, поскольку вошёл Боб снаружи, открытая им дверь и стала той спасительной щёлочкой в колдовском замкнутом мирке. Так и жил он: сначала не покидал территорию Приюта, питаясь местными запасами и быстро теряя всё человеческое, потом начал выбираться в Зону, на своей шкуре познавая её жестокий нрав, а потом – в нормальный мир, на волю, где неизбежно взрослел и где стал подростком. Проводя бо́льшую часть времени вне Приюта, так и превратился в Шланга, нелюдимого и скрытного.
– А почему вы жуёте «булавки», мальчики? – с подозрением спросила Миледи.
– Нам можно, мы маленькие, – ответил Алекс.
– Так вы хотите посмотреть на свой темпоральный стабилизатор, мэм? – напомнил Шланг.
Ещё бы. Этого и Алекс хочет, и Шухарт вряд ли откажется. Опять они поднялись, теперь – на самый-самый верх, в одну из мансард. По пути, мысленно посовещавшись, решили не подключать гостью к своим мозгам. Боб категорически был против. Такое доверие надо заработать, а это не про Миледи.
В уютной комнате со скошенным потолком лежал на кровати парень лет шестнадцати-семнадцати, то ли спал, то ли в коме, во всяком случае дышал. Голый по пояс, в одних спортивных штанах.
Тело его светилось.
Свечение даже днём было видно, а в темноте, наверное, это нечто.
– Человек-аномалия… – прошептала догадливая Миледи.
– Бывший тренер, – вслух, специально для неё, пояснил Боб. – Здесь на чердаке он жил. Тогда ему было за сорок, но сейчас, как видите, меньше. Может, он спал, когда всё началось, может, просто отдыхал. Прихватило так, что не смог убежать. Вы не думайте, он живой. Вы потрогайте, какой он тёплый, потрогайте, не бойтесь…
Миледи, как под гипнозом, взяла спящего за руку.
И начала молодеть на глазах. Стрелки её часов закрутились назад с катастрофической скоростью, но отцепиться сама она была не в силах. Скорее всего, не чувствовала, что гибнет, прекрасное мгновение для неё тянулось и тянулось.
Алекс чуть было не оттолкнул её, увидев, что происходит, но Боб решительно и грубо остановил его. По-другому никак, брат, сказал он. Зря, что ли, мы с тобой тащили сюда группу? Кто кого тащил, хотел возмутиться Шухарт, но прикусил язык, потому что, как выяснилось, Боб поначалу тоже хотел сделать его жертвенным барашком… И наконец стала видна истинная картина – без розовых соплей.
Тринадцать лет назад из несчастного тренера изготовили аномалию, лишив сознания и воли. Аномалия заморозила время, закупорила Приют. Никто бы отсюда, изнутри, не смог выбраться, это чистая правда, но Боб-то – не отсюда. Не сразу он увидел и сообразил, к чему дело движется, а когда увидел – вынужден был действовать. Тренер медленно, но неуклонно молодел. За те года, что Боб превращался из мальчика в юношу, сорокалетний тренер сбросил возраст до шестнадцати. Спрашивается, что будет, когда тело совсем исчезнет? Вряд ли кто знает точный ответ, однако есть вероятность, что Приюта не станет – вместе с потухшей аномалией. А вместе с Приютом умрут те два десятка малолетних сирот, которые сейчас разбросаны по комнатам и кабинетам. Приютские дети, хоть и пребывают в непонятном трансе, всё-таки живы. Пока человек жив – есть надежда. Если детишек не станет, чем Боб оправдается? Ничем не оправдается. Вот и приводит он сюда жадных дураков – «показать Грааль». Зачем? Затем, что обнаружил однажды (это отдельная история), что если кто-то отдаёт спящему болвану все прожитые года, тот чуть-чуть взрослеет, и чем старше донор, тем значительнее эффект. С тех пор и взялся Боб «подкармливать» бывшего тренера, чтобы поддерживать его хотя бы в нынешнем состоянии. Все эти фанатики Приюта, чокнутые искатели Грааля, жаждущие омоложения, все они – корм для аномалии и ничто иное. Не люди. А Боб – смотритель Приюта, юродивый сталкер. Мета-сталкер…
Десятилетний Алекс смотрел на брата и чуть не плакал. Что ж ты со мной делаешь, мелкий, думал он, и Боб махнул в отчаянии рукой: решайте сами, парни, я устал, решалка моя вся в кровавых мозолях. И тогда Алекс прыгнул, сталкивая Миледи на пол, и упал рядом. Она лежала без движения, глаза закрыты. «Рут!» – застонал Алекс, проводя рукой по её щекам, по лбу, по волосам… Боб был очень грустным, но не вмешивался. Старший брат влюбился; осознавши это, младший отступил.
Миледи успела трансформироваться в девочку лет двенадцати или меньше – в их ровесницу. Ещё чуть-чуть, и стала бы младенцем. Интересно, что влюблённый пацан делал бы со своей возлюбленной, превратившейся в младенца? Анекдот.
Алекс истерически засмеялся.
Девочка по имени Рут открыла глаза, осмотрела себя, осознавая случившееся, и быть бы тут эксцессам, крикам, слезам, если б со двора не пришёл странный звук. Полное впечатление, будто там кто-то громко и смачно жрал, кто-то очень большой и плохо воспитанный.
Ага, включилась «мясорубка».
– Ну вот Барри и добрался до нас, – сказала девочка. – Опять он кого-то подставил вместо себя. Малыш, у тебя есть оружие?
– Здесь? – удивился Боб. – А надо?
– Недооценивать Холдена и Барри – ошибка. Сбегайте кто-нибудь к моей сумке, там кольт. Из старых, не исчезнет, если пронести сквозь дверь.
Она встала и оглядела себя уже сугубо практически. Футболка великовата, но это не страшно, зато юбка сползает. На стене мансарды висели подушечки с коллекцией спортивных значков, она выбрала круглый, самый крупный и, как булавкой, подколола им юбку.
– Подожди, мы как раз хотели тебя поспрашивать насчёт недооценок и ошибок, – ласково сказал Шухарт.
Он торопливо прикидывал, что у них со временем, учитывая фактор «мясорубки», и мысли его были шершавы, как булыжники. Проход к Приюту вот-вот должен был открыться. Чудно́ всё это, подумал Алекс. Время в приюте вроде бы стоит, но при этом жизнь внутри и снаружи идёт параллельно. Получается, не время стоит, а что-то другое? Да и не более это чудно, чем детишки с сознанием взрослых людей, читающие мысли друг друга, или молодеющий тренер в роли темпорального стабилизатора.
– Шухарт, когда ты корчишь из себя крутого, ты смешон, – ответила девчонка. – Барри Биг в роли палача куда убедительнее.
– Тогда вам лучше поспешить с ответами, уважаемый доктор физики или кто вы там. Чтобы ускорить процесс, я со своей стороны попрошу Алекса отвернуться, когда снова суну вас в поле действия этого светящегося господина.
В её глазах – вспышка ужаса. Она взвивается:
– Хватит пугать! Я и так собиралась всё рассказать, вы ж ничего не поняли, сопляки…
Не успеем её допросить, известил Шухарт мужскую компанию. Хотелось бы выяснить правду, но… У неё, кстати, есть запасной план, как в одиночку выбираться из Зоны, сказал Боб, я это на рынке почувствовал. Ежу понятно, что есть, согласился Шухарт, за этой дамочкой нужен глаз да глаз. Алекс вмешался: так, может, пусть её? Рут хочет забрать отсюда кусочек силы и унести с собой, сказал Шухарт. «Губку» видели? Что в этом плохого, возразил Алекс, будет потом исследовать на своих стендах. А ты уверен про стенды, спросил Шухарт, и Алекс не знал, что ответить, беспомощно посмотрел на Боба, и Боб мысленно хлопнул его по плечу: да мне не жалко, брат, пусть её…
– Потом закончим разговор, – сказал Шухарт Миледи. – Оставайся здесь и жди, если жить хочешь.
Боб выходил из комнаты последним, обернулся и добавил:
– Кстати, «губку» лучше бросить ему на грудь. Когда напитается, подцепляй её крючком, сама не дотрагивайся. В шкафу есть рыболовные снасти, найдёшь.
Троица мальчишек спустилась в холл. Алекс вооружился рыбацким ножом, взятым из комнаты тренера, и Боб над этим откровенно потешался. Спокоен был Боб, и все знали, почему: имел при себе склянку с «газированной глиной», обработанной Палочкой Власти, – с ещё одной убойной иллюзией вроде той, которую использовал на рынке. Так что, когда Барри Биг вошёл в Приют, встретили его мирно и приветливо.
Барри недолго колебался перед дверью, задержался только, чтобы вытащить «узи». Он припёр с собой два вещмешка, с которыми ввалился в холл и распаковывать которые не пришлось – исчезли сами, едва гость пересёк «полосу пропускания», как называл Боб границу между мирами. По полу рассыпались одинаковые белые брикеты, завёрнутые в парафинированную бумагу с армейской маркировкой. Вау, подумал Алекс. Взрывчатка С4. Сколько же здесь, если брикеты по два фунта? Он прикинул, и ему стало страшно. Зачем это? Зачем – столько?
К взрывчатке прилагалась россыпь детонаторов и бухта со шнуром.
Ни брикеты, ни «узи» не исчезли, надо же. Значит, изготовлены до Посещения. Холден не дурак, права была Миледи, но чтобы настолько…. Послав сюда своего пса, получается, он что-то предполагал и даже предвидел. Впрочем, и Миледи, если не наврала, пришла со старым оружием, устойчивым к парадоксам Приюта…
Барри было чуть за сорок, поэтому здесь он обернулся элегантным тридцатилетним мужчиной. Атлет, красавец… От ярости у Алекса свело кулаки. Посвежевший, подтянувшийся Барри в такой версии почему-то был намного омерзительнее. Тихо, остынь, шепнул Боб, он скоро получит своё. Чтоб не начал гость сразу палить с испугу, Шухарт бодро воскликнул, втягивая его в разговор:
– Господин инструктор! Докладываю: операция в стадии завершения. Мальчик обнаружен. Боб, покажи дяде Барри медальон. Мы ведь за этим шли, за медальоном? К сожалению, есть потери, Шланг погиб на маршруте.
Барри осторожно озирал пространство первого этажа. Всё-таки быстро он освоился с новым своим состоянием, практически мгновенно. «Узи» опускать не собирался, хоть и стояли перед ним мальчишки.
– Где мамзель? – буркнул он.
– Наверху, изучает Грааль.
– Что?!
– Грааль, господин инструктор. Мы, кажется, нашли артефакт.
Барри нервно обтёр лицо рукавом.
– Ведите.
Так и пошли в мансарду тренера – малолетки впереди, под прицелом у взрослого бугая. Сука, палач, думал Алекс, развернуться и ножичком тебя в горло, а мелкий всё останавливал его, умолял: подожди, сначала узнаем, зачем он сюда шёл, потом он твой. Ты обещал, сказал ему Алекс. Твой-твой, подтвердил Шухарт, только не психани раньше времени…
– Ну и где мамзель? – осведомился Барри.
Мансарда была пуста, если не считать тренера. Миледи сбежала, наплевав на предупреждение.
– Может, в туалет вышла? – предположил Шухарт.
– А это кто? – Гость кивнул в сторону светящегося тела.
– Это и есть Грааль, аномалия в виде человека. Он живой и тёплый, господин Биг. Рут сказала, если к нему прикоснуться, помолодеешь настолько, насколько захочешь. Боб, вон, постоянно его трогал, потому и не взрослел.
– Трогать мы пока ничего не станем, о’кей? – усмехнулся Барри. – Мелок – это ведь ты? – Он силой усадил Алекса на стул, а стул придвинул вплотную к столу. – Что у тебя под рубашкой, Мелок, нож? Молодец, оставь себе. Шухарт, стоять, где стоишь! А ты, малыш, не рыпайся… – Свободной рукой он резко притянул Боба, развернул, прижал к себе и быстро обыскал. Вытащил стеклянную пробирку с «газированной глиной» и удовлетворенно констатировал: – Так я и думал. Ты Шланг, правда? Наблюдал я, как ты разбил такую же. Меня даже проняло, когда твои товарищи дружно спятили, а ты ушёл себе, посвистывая. Но со мной ваши номера не пройдут, сталкеры хреновы.
Ситуация внезапно оказалась более чем дерьмовой. Что было делать? Всем троим атаковать – разом? Ему – тридцать; разметает детей одной левой. А в правой – «узи»…
– Си-четыре тебе зачем? – спросил Шухарт, оттягивая время.
– Я ждал этот вопрос. Чтобы подорвать ваш чёртов Приют.
– Вы с Холденом маньяки?
– Ты глуп, Рыжий. В Зоне есть дыры, через которые пришельцы снова заявятся, и Приют – одна из них. Гадот прав, дыры надо затыкать. Как только артефакт вынесем, так и поднимем домик на воздух.
– О, так ты герой!
Ответить на издёвку Барри не успел: что-то грохнуло, ударило по ушам, и вот его автомат летит в окно, разбивает стекло, почему-то пружинит обратно, и Барри, схватившись за раненую руку, бросается за оружием на пол, но звучит второй выстрел – в воздух, – и спокойный голос девочки Рут предупреждает:
– Двинешься – застрелю.
Миледи вошла в мансарду, держа револьвер двумя руками. Не драпанула она, а совершила маневр: спряталась где-то на этажах, пропустила конвоируемых мальчишек, потом сбегала на улицу за своим кольтом и вернулась.
«Губки» с ней не было.
– Гадюка, – простонал с пола господин Биг, разглядывая простреленное предплечье.
– Дыры он пришёл затыкать, – сказала Миледи. – Вот и затыкай… Помните, я рассуждала насчёт тлеющего в костре уголька? Каюсь, это была не моя метафора, а навязчивые мысли Холдена, которые я озвучила. А теперь, значит, он мысли решил подкрепить пластитом, всё с пришельцами рвётся повоевать… Бойскауты, чего стоите? Помогите мужчине! – Она подмигнула Алексу.
Тот понял. И остальные поняли. Сорвались с мест, как стайка птиц, взяли Барри под руки, приподняли – и…
Воткнули лицом в лежащего на кровати тренера.

11. Префект Шухарт, 55 лет, вдовец 

Всё-таки я плохо разбираюсь в людях. Думал, Мелок – инфантильный пижон, хоть и ровесник мне, а оказалось, мужик. Пока Барри Биг молодел, укорачиваясь и утоньшаясь на наших глазах, пока мы, завороженные, наблюдали это зрелище, Алекс внутренне метался. «Так просто? – думал он. – Эта тварь ничего не чувствует, не понимает, что подыхает!» Его обида нарастала с той же скоростью, с какой господин инструктор отходил в мир иной, и, честно говоря, утомляла. «Вы же обещали, он мой!» Дождавшись, когда Барри сделался таким же десятилетним пацанчиком, как и мы, Алекс неожиданно и со всей силы ударил его ногой. Нога была обута в стандартный приютский сандалий, ремешок порвался, но Алексу было плевать. Удар отлепил «жертвенного барашка» от Грааля, Барри сполз на пол, тут же был подхвачен Алексом и выволочен из комнаты.
– Верну! – яростно пообещал он.
Нож отдал брату. На деревянной лестнице, ведущей из мансарды, Барри очнулся, лягнул Алекса и скатился до третьего этажа. Там, на третьем, Алекс и принялся его избивать.
Дрались то ли мальчишки, то ли взрослые, не поймёшь. Барри, похоже, помнил что-то этакое из армейской рукопашки, но тело не слушалось, он всё пытался изобразить нечто из боевого арсенала, неуклюже и нелепо, кроме того, он по-прежнему был ранен, правой рукой пользоваться не мог. Кстати, то обстоятельство, что ранение не исчезло в процессе омоложения, стало ценнейшей информацией о Граале, как я понял позже, ну а тогда я смотрел без особых мыслей и, честно говоря, получал удовольствие. Ещё Барри сильно мешал костюм не по росту. Однако Алекс нисколько не заморачивался неравными условиями поединка, он просто бил. Убивал. Не вопросы чести его интересовали, а возмездие.
Уважаю.
Барри хотел уползти, Алекс сел на палача верхом и колотил его мордой об пол, пока не превратил в мешок.
– Не бойтесь, жив, – усмехнулся Алекс, забирая у Боба нож.
– Может, хватит? – попросил Боб.
– Вспомни папу с мамой.
Он взял тело за шиворот и втащил в ближайшее помещение, которое оказалось туалетом. Оскалившись на прощание, закрыл за собой дверь. Мы с Бобом хорошо представляли, что он собирается делать, Алекс не скрывал от нас бурлящих мыслей.
– Зачем ему нож? – шёпотом спросила Миледи.
– За тем самым, – говорю. – Отсекать лишнее. Как скульптор.
Глаза девчонки вспыхнули, не смогла она сдержать восхищение. Кольт она пробовала сунуть за резинку юбки и вытащила, опасаясь, что значок-булавка не выдержит.
– Ты хотел меня о чём-то поспрашивать, Рыжий, – напомнила она.
Из туалета донёсся шумный всплеск: ага, Алекс набрал ведро воды и привёл клиента в чувство. Потом жалкая пародия на рык: «Я тебя закопаю, Мелок!» И тут же – вопль боли. В паузе – «Не надо!!!» И снова вопль…
– Поднимемся, – предлагаю всем, – здесь шумно.
Раз за разом мы возвращаемся в эту мансарду, будто здесь штаб. А куда ещё, если Алекс, когда насытится, притащит своего приятеля именно сюда.
– Где твоя «губка»? – спрашиваю.
– Ты это хотел узнать, Шухарт?
– Какое у тебя было задание?
– Получив артефакт, избавиться от всех, кроме Шланга.
– Лихо.
– А что вы хотите, мальчики, если на кону стоит личное бессмертие? – заговорила она жарко. – Вы не представляете, вы вообразить себе не можете, насколько ОНИ, – показала она пальцем вверх, – безразличны ко всему, что происходит на Земле! По-настоящему богатые люди – те же инопланетяне. Деньги, власть, геополитические игры нужны им для одного, всерьёз они озабочены только одним – как бы прожить подольше. Они решают эту задачу тысячелетиями. Зона Посещения интересует их исключительно как новая область для поисков, не больше того. И теперь, когда появился шанс, что решение спрятано в Зоне, их ничего не остановит. Если даже Холден – только фигура на доске, то я – пешка. У пешки нет выбора, куда и как идти.
– А что – Шланг? Почему такая избирательность?
– Думаете, Шланг обманул босса, изображая простачка из трущоб, битого жизнью, но вполне обыкновенного? Вот вам! Когда тебя, Боб, привели к боссу, он с первых секунд знал, что имеет дело с уникальным сталкером. Засветился ты, малыш. Аэрофотосъёмка с больших высот давно уже показывала, что в районе Приюта бродит подросток, который перемещается по этому участку Зоны без помех. А когда подвесили спутник, на некоторых кадрах удалось поймать лицо юного сталкера, страшненькое, между нами, лицо… Не обольщайся, Шухарт. Я в курсе, Холден тебе говорил, что Шланг – это «мясо» на прокорм ловушкам, а на самом деле именно Шланга он считал главным в группе. «Мясом» был ты, Шухарт, и все это знали. Правда, малыш?
– Ну… – смущается Боб. «Правда, правда», – вползает в мою голову.
– Почему ты передумала и захотела Шланга убить?
– Неужели не понятно? Вслед нам послали вторую группу. Значит, истинный сценарий был другой: меня убирают тоже. Всех убирают, кроме Шланга. Но если Шланга вдруг не станет, ситуация резко поменяется, и, с большой вероятностью, не имея инструкций, убийцы вынуждены будут оставить в живых всех троих.
– Психанула ты, мамзель, – говорю я ей. – Барри при любых инструкциях дождался бы, пока мы дойдём до места и, самое важное, найдём хабар.
– Возможно, – соглашается Миледи, не обратив внимания на «мамзель». – Взвинчена была… Ой, что это? – пищит она по-девчоночьи, скривившись от отвращения.
Это всего лишь господин Биг. Алекс притащил его, как обещал, пусть и без одежды, пусть в полудохлом виде. Чтобы смотреть, нужны крепкие нервы, потому что, во-первых, перед нами подросток, во-вторых, тело изувечено и лишено многих важных деталей. Одежда Алекса в крови, а сам он счастлив. Руки чистые, видать, вымыл. Он возглашает с порога:
– Вот теперь Барри может сдохнуть, это будет гуманно.
Когда мы подтаскиваем Барри к кровати, он мычит, ворочая во рту обрезком языка.
А когда он уже скормлен аномальному тренеру, когда от него не остаётся и воспоминаний, когда нас переполняет светлое чувство, что это – всё, что теперь – домой, мы вдруг обнаруживаем, что Миледи с нами нет.
Окно-окуляр показывает, где она. Осторожно пробирается по детской площадке в направлении Седого квартала. Всё-таки удрала хваткая наша дамочка, всё-таки добилась своего. Тащит из Зоны «губку», спрятанную в литровом термосе для супа, который, очевидно, нашёлся в том же шкафу с туристическим хламом, что и рыболовные снасти. Термос – вместо контейнера, изолирует содержимое от прикосновений и электромагнитных полей. Где-то спрятала хабар, пока мы встречали Барри, а уходя, прихватила с собой. «Губка» несёт в себе кусочек Грааля, напитавшись невесть какими энергиями. Свойства «губки», кстати, в полной мере выяснились совсем недавно, информация ещё не вышла из стен Института. Я узнал об этом от покойного Кирилла… Миледи счастлива не менее, чем Алекс, светится, как тренер в мансарде. К Приюту она пришла в возрасте тридцати шести, внутри скинула до двадцати трёх, потом мы подключили её к Граалю, и стало ей двенадцать, и вот теперь она покинула Приют в возрасте двадцати пяти. Замечательная арифметика. Найден способ омоложения, который так долго искали хозяева Миледи. Если унести аномалию не получилось, то к ней можно прикоснуться, вытащив «губку» из термоса – лет этак через дцать. И вернуть свои двадцать пять. Но поделится ли Миледи вожделенным артефактом, который она с таким риском раздобыла? Что-то подсказывает – и не надейтесь, боссы.
Как же ты в одиночку выйдешь из Зоны, милая, думаю я. Мне-то плевать, но Алекс огорчится…
Смеюсь.
Чувствую – сзади Боб. Оглядываюсь. Спрашиваю у него, давно хочу спросить: почему ж ты, господин Хранитель Приюта, передумал приносить Шухарта в жертву, почему не накормил Шухартом своё идолище? Неужели по дружбе? Потому, отвечает, что ты избранный. Палочка Власти подсказала: у тебя особые отношения с Золотым Шаром. Бред! – изумляюсь я. Разбирайся сам, пожимает он плечами, за что купил, за то и продаю. А слово «дружба», добавляет он, мне ничего не говорит, уж извини.
А потом Алекс, сграбастав нас в охапку, кричит: это всё жутко интересно, парни, но что будем делать с Холденом?
Гута, девочка, думаю я, подожди немного, я уже иду.

12. Алекс Мелок и Шухарт Рыжий, сталкеры 

– Значит, накрылись все? – никак не мог поверить сэр Гадот.
– Кроме мамзель. Про неё не знаю, на обратном пути откололась, стерва.
– Мамзелью мы займёмся, выясним, что за игры она затеяла… А Шланг?
– Шланг? – удивился Рэдрик. – Он первым гробанулся. Ещё на полпути к Приюту. Босс, можете не верить, но накрылась и моя группа, и ваш Барри. Его головорезы вообще дальше реки не прошли, попали в «стакан».
– А ты, значит, выжил?
– Для того и нанимали. Вы сказали вернуться – я вернулся. Сэр.
– Я просил вернуться с трофеем.
– Медальон у меня забрали ваши. – Шухарт вежливо улыбнулся. – Вам ведь медальон был нужен, а не чей-то там ребёнок, правильно? Спросите про трофей у своих, которые меня обшмонали на входе.
– А ну принести, что у него изъяли, – обернулся Холден к одному из пиджаков. – Дауны!
– Что касается Грааля, то его я спрятал.
– Как? – спросил толстячок и закашлялся. – Как ты сказал?
– Грааль, сэр. Я его спрятал. Отдам только в обмен на мою жену. Чек на оставшиеся деньги тоже не помешал бы.
– Не нужна мне твоя жена, Шухарт, что ты, в самом деле… Приведите женщину, да поживее, – распорядился он. – Когда ты вышел из Зоны?
Вопрос был задан неспроста, слишком неожиданно сталкер явился. Возвращавшихся ждали либо до темноты, либо вскоре после рассвета. Ползать в Зоне по темноте – верный способ накрыться. Сейчас было три ночи, особняк если и не спал, то чутко дремал, во всяком случае, сэра Гадота, очень похоже, что разбудили.
– Два часа назад, – соврал Шухарт. – Уходил знакомым путём, решил не отлёживаться. А то ведь на рассвете и патрулям удобнее по нам лупить.
– Мне нужен подробный отчёт об экспедиции, в том числе, при каких обстоятельствах вы разошлись с Рут Арден.
– Понимаю, босс. Но это желательно наедине.
– Вот, – подбежал холуй с подносом.
На подносе лежали несколько предметов: медальон Боба с тиснёной эмблемой (два перекрещенных арбалета), бумажник, наполненная фляжка, баночка с «газированной глиной» и кое-какие мелочи. Холден, не скрывая нетерпения, взял медальон, раскрыл его и вынул маленький плоский ключ. Вид у него стал, как будто на скачках крупно выиграл. Оно и понятно: к информации из медальона Алекса, которую он давно утащил к себе в норку (потому, кстати, и не переживал о смерти парня), теперь добавилась недостающая вещественная часть.
– Ну, Шухарт… – произнёс он. – Недооценил я тебя. Про Грааль-то не врёшь?
– Скоро узнаем… сэр.
– «Глина» тебе зачем?
– Хабар. В Зоне взял, дома забыл выложить, торопился. Могу вам продать.
– Лучше бы «панацею» взял или, скажем, «браслеты»… Эй, дауны, мы с вами что, карманники? Зачем было обчищать хорошего человека? Забирай, – махнул Холден гостю. – Объясни-ка, пока ждём, почему ты вышёл из Зоны не в намеченном месте? Там-то как раз с патрулями всё было договорено…
Шухарт неторопливо собрал свои вещи и спросил:
– А почему вы за нами пустили Барри?
Несколько секунд хозяин и гость смотрели в глаза друг другу. Холден отвёл взгляд, запахнул потуже халат и деланно рассмеялся.
– Замнём, дружище. Вот, кстати, и…
В огромную гостиную вошла Гута в сопровождении двоих оперативников. Вплыла лебёдушка. На секунду кровь вскипела у Шухарта в жилах. Когда они приблизились, он сказал ровным голосом:
– Звёздочка, мы едем домой. Тебя не обижали?
– Со мной всё в порядке, Рэдрик, – так же ровно ответила Гута. – Спасибо, что заглянул, а то я чуть не заскучала.
Кто-то заржал. Рэдрик повернул голову, взглянул внимательно, и смех оборвался. Гута была с ним, это означало, что время болтовни закончилось. И тогда он уронил на пол «газированную глину».
Стеклянная банка разбилась.
Гулкие возгласы («А!», «Дьявол!») вспороли тишину, морок мгновенно активировался, однако Шухарт на всякий случай вдавил пенящуюся массу каблуком, делая катастрофу сознания необратимой.
– Что с ним? – вскрикнул Холден, отпрыгнув. – Шухарт, ты придуриваешься?
Глядел он себе под ноги – где-то там и видел сталкера. Гримаса гадливости на его лице быстро сменялась страхом. Ключ от сейфа, только что обретённый, выскользнул из его пальцев. Рэдрик поднял ключ и вложил обратно в медальон, восстанавливая закон и порядок. Толстяк не обратил на это никакого внимания.
– А-а-а! – завопили сразу несколько человек, упали и принялись кататься по полу.
– Что это за дрянь? – визгнул Холден.
Никто не ответил. Оперативники, оставив Гуту, ринулись обратно – и вдруг остановились, словно на стену наткнулись. Подняв руки, принялись ощупывать преграду, которой не было. Кто-то побежал к окну и тоже врезался в несуществующую стену.
– Босс, мы в «кислотном стакане»!
Здоровые мужики орали, как дети, и сдирали с себя одежду. Кого-то громко рвало.
– Все сюда! – гаркнул сэр Гадот. – Дармоеды! Дегенераты! Вытащите меня!
Тревога распространилась по особняку, как пожар. Сбежались все, включая охрану на входе, но, попадая в гостиную, выбраться уже не могли. Люди в эпицентре «стакана» молили о помощи, валялись и корчились, некоторые разделись догола, а некоторые уже не двигались, поверив в свою ужасную гибель. Может, и вправду откинули копыта. Те, что на периферии, тщетно пытались пробиться наружу. Господин Холден, дворянин и крупный промышленник, полз на четвереньках и визжал, как свинья в руках забойщика. Иллюзия – штука страшная, если смотреть изнутри.
Шухарт смотрел со стороны. Он примерно представлял, что видят жертвы – воздух, превратившийся в кислоту, растворяющиеся тела вокруг, собственное тело, быстро съедаемое агрессивной средой. Он единственный, кто не поддавался иллюзии. А Гута страдала, как и все. Подхватив жену на руки, он вынес её из обезумевшей гостиной. Никого, дом опустел. Он нашёл на первом этаже выключатель, три раза мигнул светом, после чего вышел в ночь.
Под открытым небом ей полегчало…
Алекс и Боб сидели в машине, припаркованной неподалёку – так, чтобы видеть фасад особняка. Когда Шухарт подал сигнал, они начали действовать. Вытащили сумки со взрывчаткой, пересекли шоссе и вошли в бывшие свои владения. Никто их не остановил, некому было. На мгновение сердца молодых людей кольнуло: здесь закончилось их детство, здесь они прожили самые счастливые дни жизни. Другого счастья они не знали. Разве что сегодня в Зоне вновь ощутили нечто подобное, прежнее. Да и сейчас – хорошо было, светлое предвкушение мести будоражило душу… А участок оказался сильно запущен. Купив виллу с садом, Холден не озаботился приведением территории в приличный вид, только здание отремонтировал, да и то на скорую руку.
– Тем лучше, – сказал Алекс.
Навстречу им брёл Шухарт, обнимая и поддерживая свою Гуту.
– Мы домой, – уведомил он. – Хватит с нас.
– Что, драка закончена? – спросил Алекс.
– Держите фасон без меня.
– Ах-ах-ах. Как там хозяева дома?
– Веселятся. По-моему, это надолго.
– Времени хватит, – подтвердил Боб, – я положил много «глины». Но если что – добавим.
Шухарт вернул братьям медальон и спросил:
– Какие планы?
– Сначала в полицию, надо отметиться, – сказал Алекс.
– Хорошее дело.
– Потом Борис уговаривает меня жить с ним в Зоне. Я пока не решил, хотя… Нет, не решил. Что приют, что тюряга, какая разница? Хочется чего-то… не знаю… успеха.
– Мне жаль тебя, Мелок.
– Это ещё почему?
– А мне жаль всех умных людей, которые не подлецы. Ум – сомнительное счастье, по крайней мере, в этой стране.
– В России тоже, – вздохнул Алекс. – Уж это папа нам успел вдолбить.
– К уму нужна еще и подлость, чтобы добиться так называемого успеха. Так что успех не для тебя.
– Не для нас, – поправил Боб. – Себя не вычёркивай.
– Проваливай, Рыжий, – сказал Алекс и пошёл к дому, не оглядываясь.
– Увидимся, избранный, – сказал Боб Шухарту и тоже пошёл.
– Не дождётесь, – буркнул Шухарт себе в нос.
Он усадил Гуту в старенький «пони», на котором приехал сюда, и сел сам. Старушка завелась без капризов. Гута молчала. Ничего, думал он, оттает. Всё будет как прежде, тоскливо думал он, выруливая к городу…
Взрывчатку братья сгрузили в подвале и сложили кучей. Пятьдесят брикетов, в сумме – сто фунтов. Вставлять детонаторы в каждый брикет не требовалось, хватило десятка по периметру кучи, так что подготовка много времени не заняла. Строение было старым, с деревянными перекрытиями, в общем, финал представлялся очень хорошо.
Пока работали, над головами творился сущий психоз, там вопили и били чем-то в пол, и звуки эти доставляли отдельное удовольствие. Выводить обезумевших людей из дома ни Алекс, ни Боб не собирались, но заглянуть в гостиную – заглянули, полюбовались на Холдена. Потом ушли, разматывая шнур. Размотали на полную и залегли в пустыре по другую сторону шоссе. Достали «вечную батарейку» и без лишних слов подключили этот подарок Зоны к электрической цепи.
Когда горизонт за спиной вздрогнул, а машину ощутимо толкнуло, когда всё вокруг накрыло огромным тазом, по которому саданули огромной дубиной, Гута вздрогнула, посмотрела назад и сказала:
– Туда им и дорога.

ЭПИЛОГ. Кирилл Шухарт, 12 лет, школа-интернат Саттон. 200… год 

Рубанул я тогда Бобу в сердцах, мол, больше не свидимся, и совершенно зря. Об этом позже скажу.
А пока, ребятки мои, страшилка на ночь подошла к концу. И не спорьте! Кто из нас префект этой спальни? То-то. Осталось рассказать, как и почему через тридцать лет я вернулся в Приют.
Но для затравки – окончание истории с медальонами. Братья слетали в Нью-Йорк, залезли в банковскую ячейку, оплаченную родителями на десятилетия вперёд, и нашли там… Думаете, научную сенсацию? Облом, господа. Письмо там хранилось с объяснениями и мольбой о прощении, и только в конце – подсказка, где профессор Ванин спрятал свой архив. Бумаги, оказывается, были закопаны, будто клад. Хоть смейся, хоть плачь, именно в том самом месте, где братьев когда-то ночью выпороли. Где конкретно, в письме не указано – на случай, если оно попадёт в чужие руки, – но дети-то, по расчётам родителей, не могли забыть историю с ночной поркой. Оно, и правда, в память врезалось крепко, особенно Алексу, который был постарше. Вытащили из постелей, вывели в ночь – чтоб запомнили… А лупили их, если кто забыл, на свежем воздухе, в саду за бассейном, там и было тайное место. Только, вот незадача, дом-то свой бывший они взорвали. Сто фунтов пластита – не шутка, у соседей посносило крыши, а уж окна вместе с рамами повылетали по всей округе. С рассветом на месте катаклизма работали криминалисты и спасатели, одни искали улики, другие хоть кого-то живого. Потом уже пригнали технику и срыли там всё к чёртовой матери, руины были опасны. Разворотили почти весь участок, от сада ничего не осталось. Постепенно яма заполнилась водой, превратившись в огромную лужу: то ли грунтовые воды просочились, то ли дожди постарались. Так и пропал клад, сенсация не состоялась. Что на самом деле было в бумагах, никогда уже не узнать. Вот такая ирония.
Миледи выжила, успела до темноты добраться до своего Института. По Седому кварталу на край Чумного, потом к отвалу, а там рукой подать до вешек, проложенных очкариками из Института, и по вешкам этим, как по наезженной трассе, уже к Предзоннику, единственному официальному входу в Зону. Через КПП её и впустили. Видимо, была у неё с кем-то из высоколобых начальников договорённость. Долго я не понимал, как такое можно провернуть, это ведь надо, чтобы она сначала через тот же Предзонник ушла в Зону, хотя бы по документам, иначе сразу вопрос возникает: как вы, милый доктор, в Зоне очутились? А потом случайно увидел Миледи на фотке в одном из глянцевых журналов, где она, молодая, преображённая, в вечернем туалете, гуляла на престижной вечеринке в компании людей, которых кто-то называет сливками, кто-то подонками общества. И фамилия у Миледи была не Арден, а Леман… Из тех ли самых она Леманов, имеет ли отношение к мировой финансовой империи? Не знаю, глянец на сей счёт промолчал, но что я знаю точно, так это то, что Институт Внеземных Культур финансируется в том числе Леманами. А это значит, что невидимые хозяева планеты уже тогда начали подминать Зоны под себя – как недра, как лес. Выжать и выбросить. Учёные – только из числа своих (ау, миледи Рут!), сталкеры – только на окладе… Ну, вы знаете, к чему это привело и что с Зонами творится. Не такие уж маленькие, чтобы не знать.
Студень им всем в глотку.
Кстати, про деньги. Аванса, полученного от Холдена, нам с Гутой хватило на год. Сняли квартиру, купили хорошее авто, хорошую страховку, вещи для ребёнка, и весь аванс. Бо́льшую часть проели.
Что ещё важно? Сразу после похода к Приюту я поэкспериментировал с «булавками» и «браслетами». Эффекта передачи мыслей добиться не смог и бросил это дело. Не знаю, как насчёт других сочетаний артефактов, и существуют ли они вообще, но в данном случае без Палочки Власти не обойтись…
Золотой Шар? Ну, ребятки, чего захотели… Нет, рассказ про Золотой Шар – не сегодня. Я не воспитатель, но даже я понимаю, что мы вопиюще нарушаем режим.
На самом деле мне ведь сейчас пятьдесят пять лет, хоть по документам и двенадцать. Смейтесь, смейтесь. Над вашим префектом смеётесь, караси! Потом каждого отлупцую поодиночке, я предупредил. И зовут меня, как умные уже догадались, не Кирилл, а Рэдрик. Кириллом я стал в честь одного русского, которого очень уважал. Удивительное дело с этими русскими: стоило помереть одному, как появился в моей жизни второй, причём в тот же день. Почему? Странная случайность. Если Кирилл – это человек ясный и прозрачный, как алмаз, которым мне никогда не стать, то Алекс – обычный с виду парень, которого мне никогда не понять. И вот я подумал: русские для нас как пришельцы-инопланетяне, непознанная Зона. Даже эмигранты. Не знак ли это был – мне, сталкеру, любителю всяческих Зон, что кроме моей родимой есть и другие? Та же Россия. Почему бы не слазить в неё, не помериться силами с тамошними аномалиями… Шутки шутками, но когда я снова вырасту – обязательно туда съезжу. За хабаром, за чем же ещё… Я отвлёкся.
Однажды в пятьдесят три, поутру с похмелья, меня как шарахнуло – а ведь я один в целом мире. Ни жены, ни дочери. И что, спрашивается, делать? Выхода два: либо заканчивать с этой жизнью, либо начинать заново. Выбрал я второе, тем более, был же способ! Тридцать лет я хранил в себе эту возможность, запрятав её поглубже, чтобы не искушала лишний раз, а тут не выдержал. Пошёл к Приюту. Повезло, старик уже почти, а всё-таки дошёл. Коснулся Грааля. Боб стоял рядом и контролировал. Так и стало мне снова десять.
Иначе говоря, Рэдрик Шухарт через тридцать лет поступил точно так же, как когда-то Миледи.
А до того Рэдрик определил сюда, в Саттонский интернат, своего племянника, которого якобы зовут Кириллом. Оформил будущего воспитанника без самого воспитанника. Технологию описывать не буду, кому и сколько на лапу дал. Документы новые себе сделал…
Вторая попытка, уважаемые господа.
Нет, я сказал! Про Золотой Шар – в следующий раз.

Олег Бондарев
Сезон охоты на птиц

Я принес тебе в подарок
Не тюльпаны, не жасмин,
Не пионы и не розы,
Не подснежники с вершин.
Я перо Жар-птицы
Подарю тебе.
Группа «Браво», Жар-птица

«Скачок» я приметил издали. Кровавые пятна на асфальте только подтвердили мою догадку.
– Придется в обход, – сказал, повернувшись к спутникам.
– Ну, елки-палки, Ворон… – протянул Гремлин, худосочный и низенький сталкер. Днем он трудился механиком в искитимском автосервисе, а по ночам тибрил различные артефакты из Зоны. Не удовлетворяла его, судя по всему, официальная зарплата.
– А что, Ворон? – пожал плечами я. – Хочешь напрямик – давай. Прямо на «скачок». Зашвырнет он тебя куда-нибудь в стратосферу, будешь знать.
– Да ладно, не кипятись, – примирительно сказал Гремлин. – Я ж к тебе, Ворон, никаких претензий! Аномалии эти просто задрали. Раз идешь – пусто, во второй – тоже, а на третий сунешься проверенным путем, а тут уже «мясорубка» или похуже что…
– Зона есть Зона, – холодно заявил я. – С ней, как с той рекой: в одну и ту же два раза не войдешь.
– А, может, не «скачок» это все ж? – подал голос Богомол, дородный бородатый дядька. Отец его, говорят, священником был, оттого, видно, и сын блаженным получился. Как не пьет, так в Зоне, а как не в Зоне, так пропивает то, что оттуда стащил. Замкнутый круг, словом. Правда, от других подобных выпивох только кровавые пятна под аномалиями разными остались, а этот до сих пор слоняется. Видимо, и впрямь Богом помечен.
– Ну ты как в первый раз, честное слово! – раздраженно воскликнул я.
– Да причем тут раз… – поморщился бородач. – Обходить не хочется. Тут бы прошмыгнули – и все, считай, на месте. А так лишние полчаса телёпать.
– Лучше медленно брести, чем через «траплин» углы срезать, – уверенно заявил я. – Но, раз так сильно проверить хотите, давайте проверим.
И вынул из кармана гайку. Годы идут, Зона меняется, а проверки лучше крохотной гаечки так и не придумали. Шайбы легкие чересчур, далеко не закинешь, а к болту нитку прилаживать неудобно – соскальзывает. Вот потому и таскаем до сих пор полные карманы пресловутых гаек.
В общем, раскрутил я одну за нитку и швырнул прямо в «скачок». Ну и «скачок», конечно же, снаряд мой, не задумываясь, отбросил – благо, не в нас, а в железную дверь полуразрушенного гаража. Видеть я этого, ясное дело, не видел, скорость была, мягко говоря, бешеная, но по звуку все понял.
– Видали? – спросил, оглядываясь на их хмурые лица. – Достаточно вам такой проверки? Или, может, с приборами туда полезете, чтобы уж наверняка?
По лицам вижу – не полезут. Трусят, причем оба. Богомол, даром, что блаженный, а помереть боится, ну а Гремлин никогда смельчаком не слыл.
– Бери снасть, – сказал я бородачу. – Пошли в обход. Возражений ведь нет?
Богомол молча подхватил сеть и, пропустив меня вперед, потащился следом. Замыкал шествие Гремлин, опасливо косящий глазом в сторону некстати подвернувшейся аномалии.
Конечно, мне и самому не слишком хотелось тащиться в обход заброшенной бойлерной. Но иного пути не было. Либо по тому коридорчику, который перекрыл проклятый «скачок», либо направо, через старый склад, где «жгучим пухом» все поросло, как паутиной в склепе… да это уже, по сути, и был склеп, где почили десятки юных и самонадеянных сталкеров. Не знаю, что их туда привело. Я бы в то место ни за какие коврижки не сунулся.
Впрочем, еще неделю назад я не подозревал, что отправлюсь на поиски мифической жар-птицы. Однако ж – отправился. Как говорится, от сумы и тюрьмы…
Сложно сказать, когда жар-птица появилась в новосибирской Зоне – то ли во время первого Расширения, то ли уже во время второго, а может, всегда там была, просто на глаза попалась недавно. В «Радианте» разговоры о пернатом чуде начались в конце зимы. Поговаривали, что пение ее способно излечить любые болезни. Слепому, де, птица могла вернуть зрячесть, а инвалиду вновь подарить возможность ходить. Словом, чудо крайне ценное и в быту полезное. И потому я ничуть не удивился, когда Витя Боровой попросил меня это чудо добыть.
– Плачу любые деньги, – заявил он.
– Так уж и любые? – хмыкнул я.
– В разумных пределах, естественно, – тут же оговорился бандит.
Сошлись на ста штуках – естественно, ненашенских. Деньги, как водится, после доставки хабара. Понимая, что дело мне предстоит непростое, я решил заручиться поддержкой двух старых знакомцев, с которыми ныне и шел, вздымая клубы пыли. Путь наш лежал к старой трансформаторной будке близ Сальской: по слухам, обитала наша птаха неподалеку от него, в полуразрушенном отстойнике. Соваться к чудесной твари другие сталкеры не решались: кусок вроде и лакомый, да только как есть его и кому сплавлять – непонятно. Так, прознав, что я собрался идти в Зону за жар-птицей, мой старый приятель Колотушка подавился супом, а, прокашлявшись, мигом окрестил меня балбесом.
– Балбес ты, Ворон, – так и сказал, без обиняков.
– Я предпочитаю слово «авантюрист», – криво улыбнулся я.
– А называйся, как пожелаешь, – сказал Колотушка, махнув на меня краюхой хлеба. – Суть оттого, чай, не поменяется.
Он помолчал чуток, а потом сказал, глядя на меня исподлобья:
– А все ж из той «комариной плеши» другой ты вернулся, Гришка. Другой…
– Благо, вообще вернулся, – сказал я мрачно. – Иные и этим похвастать не могут.
– То да, – не стал спорить Колотушка. – Вот только черт его знает, что лучше – в «плеши» окочуриться или от Жар-птицы сгореть.
А я и сам не знал. Пошел на это дело я только ради денег. Хотелось разорвать цепь, которая, точно пса при будке, удерживала меня в Зоне. Романтику в сталкерских походах за хабаром видят только зеленые новички, каким и я был лет пятнадцать назад. Но после того как идущего впереди товарища разрывает на части упущенная из вида «мясорубка», ты уже не так жаждешь в эту романтику окунаться. В Зону – как на работу: не хочется, а надо. Хабар на деньги, деньги на ветер, и опять пошло-поехало. Ни разу полученной выручки не хватало на что-то серьезное.
И вот наконец у меня появился реальный шанс выбраться из этого болота.
Сколько я отдам Богомолу и Гремлину? Думаю, по «червонцу» им хватит. Больше – сильно жирно, меньше – совестно: все-таки в самое пекло за мной полезли. О сумме, предложенной Витей, я им, конечно же, говорить не стал, а то еще начнут возмущаться моей жадности.
А это не жадность, правда. Всего лишь здравый смысл.
– Ворон, – окликнул меня Гремлин.
– Чего такое?
– Кажется, хвост за нами.
– Хвост? – переспросил я, оглядываясь. – Чего-то не вижу я никакого хвоста…
– Да тащится кто-то следом, точно тебе говорю, – заверил механик. – Я назад посмотрел, а он за гаражом спрятался.
Я закусил губу. Пойти обратно да проверить? Нехорошая примета – возвращаться… Тем более – в Зоне.
– Двигаем дальше, – понизив голос, предложил я. – Но ухо держим востро. Курки взведены, смотрим в оба. Глядишь, это здешний муляж какой-нибудь, бродит бесцельно, стращает честного сталкера.
Они отрывисто кивнули и потянулись к пистолетам.
Это раньше, когда Посещение только-только минуло, в Зону ходили без оружия, поскольку стрелять в аномалии было бесполезно, а подчас и опасно. Но чем дальше, тем больше становилось мерзавцев, любящих загребать жар чужими руками. Вот сходил ты в Зону, пролежал целый день в пыли, дождался, пока патруль с границы уберется, и назад к выходу ползешь, сжимая в руке сумку с заветной добычей… а тут тебя на выходе встречает сволочь с автоматом наперевес и, нагло так пялясь, заявляет: «Хабар или жизнь!» А ствол уже в рожу смотрит, готовый плюнуть пулей. И хоть вроде как предложил тебе этот мерзавец выбор, но на деле, самое обидное, выбора-то нет. Ему тебя и так и сяк в живых оставлять нельзя. Фразочку свою подобные типы говорят, видно, дабы самих себя убедить, что сохранилась в них хоть капля человечности. Что какие-то принципы у них остались.
А в наши дни, наверное, уже даже говорить ленятся. Стреляют сразу, на поражение, а потом выдирают из скрюченной руки сумку и тащат к Парфюмеру.
Держа пистолеты наготове, мы продолжили наш путь. Гремлин нервничал больше других, поминутно оглядывался и вздыхал, жалея, видно, что с нами отправился. Богомол же бормотал что-то под нос и, напротив, смотрел только перед собой.
До угла дошли спокойно, а вот сворачивать сразу я не решился – затормозил отряд и полез за гайкой. В проходе меж бойлерной и складом тоже раньше «скачка» не было, однако ж появился и уже успел кого-то расплющить. В общем, береженого Бог бережет.
С этой же гайкой, к нашему облегчению, ничего не случилось. Тогда мы решились и все же свернули. Шагая по узкой забетонированной дорожке, брели вперед, и сердца наши стучали куда чаще, чем обычно.
– Уже малехо, – сказал я, ободряюще глядя на соратников.
– Не дает мне покоя этот наш преследователь, – сознался Гремлин. – Уж до того не люблю я подобные игры!..
– Ну будет, – урезонил его Богомол. – Глядишь, примерещилось тебе просто.
– Сам бы хотел, – буркнул механик. – Да только чую я, огребем мы потом с этим проблем…
– Давай без паникерства, ладно? – урезонил я его. – Проблемы будем решать по мере их появления.
Гремлин нехотя замолчал, но, судя по виду, переживать меньше не стал.
До следующего угла дошли без приключений. Аномалий на дороге не встретили, а таинственный преследователь, если вообще и был, на глаза не показывался. Спутники мои да и я сам немного расслабились. До отстойника, где обитала жар-птица, было уже рукой подать.
Наконец мы обогнули бойлерную и увидели бетонную стену ее логова. С удивлением я услышал беззаботное, мистическое щебетание, точно канарейка пела, всунув голову в водосточную трубу. Пульс участился, лоб покрылся испариной. Все-таки не каждый день приходится ходить на жар-птицу. Крадучись, мы устремились к отстойнику. Чем ближе подходили, тем громче становилось пение, тем сильней тряслись поджилки. Богомол держал сеть наготове, Гремлин, пыхтя, тащил переносной аквариум с водой, а я прокручивал в голове все пункты моего странного плана.
Идея прихватить с собой аквариум пришла внезапно – во время того же достопамятного разговора с Колотушкой.
– А чего она в отстойнике-то сидит? – спросил я.
– На тот счет догадок много, – веско произнес старый сталкер. – Одна другой сказочней. Но я лично подозреваю, что в луже той она боль снимает. Ее тело ведь пылает постоянно, по сути, один сплошной ожог. Вот, видимо, и приноровилась птаха в воде отмокать. Глядишь, не бултыхалась бы там, давно б подохла от боли.
Вот тогда-то мой план и зародился. Взяли большой аквариум, на восемь литров, «с запасом», чтобы наверняка. И сеть сделали на заказ, из вольфрамовой проволоки, дабы не оплавилась от жара чудесной птахи: кто знает, что там за температура у ее пламени?
На цыпочках подойдя к круглому «окошку» в бетонной стене, я осторожно заглянул внутрь. Вот ты где, родимая, невидаль невиданная, плещешься. Наконец-то увидел я тебя собственными глазами.
По виду действительно напоминала она канарейку, волшебным образом пережившую «духовку». Махонькая, с небольшим треугольным клювиком, а вместо перьев ее крохотное тельце язычки пламени покрывают. Вода от соприкосновения с телом жар-птицы шипит и закипает. Птаха ловко перепрыгивает с места на место в облаках пара и неустанно щебечет.
– Ну? Что там? – нетерпеливо спросил механик. Ему из-за моей спины жар-птицу видно не было.
– Чудо там, – ответил я без тени иронии. – Покруче всяких там «черных брызг» и «гремучих салфеток». Давай сюда сеть и страхуй, а ты, Гремлин, держи аквариум наготове. И не вздумай разбить! А то без зелененьких останемся.
Механик отрывисто кивнул, а Богомол вложил в мои руки сеть.
Вот он, момент истины. Ну, не подведи…
Выждав, пока жар-птица подойдет поближе, я набросил на нее сеть. Канарейка, оказавшись в ловушке, заголосила еще громче, стала метаться, биться грудью в вольфрамовые прутья. Только бы не оплавила, думал я, споро вытягивая добычу из отстойника.
Мои спутники, затаив дыхание, наблюдали, как из круглого «окошка» на свет божий появляется наша птаха – сгусток пламени внутри вольфрамовой решетки.
– Крошечная такая, – заметил Гремлин.
– Ты не болтай вот-то, а аквариум подставляй, – велел я.
Он поспешно сдернул крышку, и я опустил сеть с трепыхающейся внутри птицей в водную «темницу». Вода забулькала, зашипела, однако ж дело свое, по-видимому, сделала: орать наша пленница стала куда как меньше. По моему кивку Гремлин снова водрузил крышку на место и защелкнул фиксирующие ее замки.
– Неужто все? – спросил механик, с глупой улыбкой посмотрев на меня.
Я неуверенно осклабился в ответ.
Да, удивительно, но поймать жар-птицу оказалось куда проще, чем я думал, чем думали все без исключения питерские сталкеры. Артефакт, за который Витя Боровой пообещал мне сто штук, барахтался в аквариуме, и теперь нам оставалось по горячим следам покинуть Зону и доставить товар заказчику.
– Стоямба, – сказал из-за спины незнакомый голос.
Сердце замерло в груди. Выходит, Гремлин не ошибся, и за нами действительно был хвост? Но кто мог нас преследовать? Патрульные? ООНовцы? Или же те самые сукины дети, любящие гулять за чужой счет?
– Обертайтесь, – велел незнакомец. – Только медленно. А то я малый нервный, пристрелю еще кого ненароком.
Мы подчинились. Повернувшись, я увидел троих верзил, облаченных в потрепанные куртки, джинсы и кроссовки. Стояли они метрах в четырех от нас и выглядели крайне довольными. Лица двоих, с автоматами, были мне незнакомы, а вот третьего, с пистолетом, я определенно видел раньше…
– Ты из Витиных, – сказал, глядя ему в глаза. – Он тебя, кажется, Буяном звал…
Бандит криво улыбнулся:
– Память у тебя, конечно, ништяк, Ворон. Но у вас, сталкерастов, иначе и быть не может, верно? Чуть че забыл, уже в «студень» вляпался… Или в «комариную плешь», например, забрел.
– Чего вам надо? – спросил я, пропустив мимо ушей пустой треп Буяна.
– Птичку забрать хотим. – Он махнул пистолетом в сторону аквариума. – И хозяину передать. Пусть порадуется.
– Да мы уж как-нибудь сами, – буркнул я.
Вот, значит, что за игру ты затеял, боров проклятый, подумал я, рассматривая нагло улыбающегося Буяна и его стрелков. «Любые деньги», говоришь? «Сто штук зелененьких – не проблема»? Ясно теперь, отчего ты был так сговорчив. Решил на чужом горбу в рай въехать? Сучий потрох!
– Не усложняй, – покачал головой Буян.
Я хотел было огрызнуться, когда внезапно услышал протяжный скрип и замер с открытым ртом. Смотрел я в сторону трансформаторной будки, дверь которой внезапно открылась.
А секундой позже изнутри вышел сгорбленный приземистый мужичок, одетый в лохмотья и старую потешную шляпу, как у Крокодила Гены из советского мультика. Кучерявая борода его неопрятно топорщилась, а лицо было до того измазано грязью, что ни носа не разобрать, ни щек, ни губ – только два черных глаза в обрамлении лохматых щеток ресниц.
Внутри у меня похолодело. Подобных бродяжек в Зоне не встретишь, тем более – так глубоко. Пощипывают иногда наследие пришельцев по краям, точно воробьи булку, но и только. А это гляди куда забрался… Предчувствуя беду, я стоял ни жив ни мертв и опасливо наблюдал за тем, как чумазый споро семенит к растерянным верзилам.
– Это еще кто? – недовольно поинтересовался Буян.
Бродяга, тихо посвистывая и сопя, подошел к одному из автоматчиков и беззастенчиво запустил руку в карман его куртки.
– Ты чего, дед, офонарел? – оторопело хмыкнул верзила и, не долго думая, со всего размаха въехал в чумазую морду локтем.
Крик, который вырвался из его груди в следующую секунду, был ужасен. Выпучив глаза, верзила орал, а правая его рука, соскользнув с приклада, теперь болталась, точно плеть.
– Что случилось? – гаркнул Буян, обернувшись к товарищу.
– Рука отнялась! – воскликнул громила.
А бродяга, как ни в чем не бывало, продолжал ковыряться в его кармане. Наконец он с радостным клокотанием вытащил изнутри пригоршню потрепанных гаек и поднес ее к морде – вроде как понюхать.
– Ах ты паскуда… – прохрипел Буян и, наставив пистолет на чумазого, нажал на спусковой крючок.
Их разделяло не больше двух метров. Тем удивительней, что пуля бандита прошла мимо цели.
– Да как так… – пробормотал бандит, растерянно глядя на пистолет.
А я уже все понял. Точнее, не все, но главное: надо бежать. Бежать, пока странный дед всем нам руки-ноги не поотсушил с головами в придачу. Судорожным движением я выгреб из кармана все имеющиеся там гайки и швырнул ими в воюющих с бродягой громил.
– Деру, – скомандовал я своим подельникам и первым отправился прочь от жилища Жар-птицы, по широкой дуге огибая чумазого и Витиных прихлебателей.
Гремлин и Богомол без лишних вопросов устремились следом, завороженно наблюдая за потасовкой. Автоматчик, карман которого старик в шляпе опустошил первым, уже валялся на траве то ли без чувств, то ли мертвый. Буян, разочаровавшись в стволе, самонадеянно пошел на противника врукопашную, а третий, пока суд да дело, отбросил автомат и опрометью побежал к бойлерной. Вскоре нас настиг его предсмертный крик: судя по всему, по неосторожности парень угодил в коварную аномалию.
Что же это за странный мужичок, думал я, огибая бойлерную под аккомпанемент душераздирающих бандитских воплей. И зачем ему гайки? Нет, это точно еще одно порождение Зоны, этакая реакция на бродящих по ней сталкеров. Гайки валяются и тут и там, и она, недовольная, создала новую, причудливую, тварь, смыслом жизни которой стало собирание этих гаек. Санитар Зоны, будь он неладен… Но сейчас его появление, что греха таить, спасло нам жизни.
Перекур я объявил, лишь когда мы обогнули здание бойлерной и достигли «скачка».
– Ох ты! – шумно выдохнул Богомол. – Ну и перетрухнул же я, признаться… Мало, что бандюки с оружием, так еще и этот, грязный да наглый… Думал, уже не выберемся. Но Бог, видно, с нами…
– А я ведь говорил – хвост! – вновь завел старую шарманку Гремлин. – Кто это был-то, Ворон? Что за гады?
– Заказчика представители, – ответил я, рассеянно глядя через «скачок» в том направлении, где находился достопамятный отстойник.
– То есть как – заказчика? – опешил механик. – А на кой черт мы тогда в эти дебри лезли?
– А мы у них вместо навигатора были, – пояснил я. – Захотел наш заказчик, видимо, и птичку заполучить, и при деньгах остаться. Вот и послал своих головорезов, чтоб по нашим следам к отстойнику прошли и забрали упакованный подарочек.
– Сука, – холодно констатировал Богомол.
– Еще какая, – кивнул я. – Ну да ничего. Мы его так проучим – мало не покажется.
В ответ на вопросительные взгляды компаньонов я добавил:
– Ну, он ведь хотел жар-птицу? Так пусть получит! Со всеми вытекающими, так сказать…

* * *

Звонка от Буяна Витя так и не дождался. Более того – когда сам ему позвонил, компьютерный голос вежливо сообщил, что «абонент находится вне зоны действия сети». Может, еще не вернулся? Да вроде пора уже… А вдруг не срослось? Это ж, в конце концов, Зона, всякое случается. Тем более, не за мешком «пустышек» ведь отправились – за цельной жар-птицей!..
Ожидание затягивалось. До полуночи Боровой худо-бедно держался, благо имелись у него коньяк и вечерние ток-шоу по телеку, а потом все же плюнул и отправился в спальную – в глаза хоть спички вставляй!.. Проковыляв к кровати, Витя обрушился на нее грузным телом и мигом уснул. Возникшая было мысль, что Буян мог сторговаться с Парфюмером или иным перекупщиком, промелькнула и растворилась в абсолютной черноте лишенного сна забвенья.
Проснулся Витя от странного звона. Несколько секунд понадобилось ему, сонному, чтобы понять – кто-то выбил стекло. Ворвавшийся в комнату сквозняк подтвердил его догадку. Кожа мигом покрылась мурашками. Резко повернув голову к окну, Боровой увидел рассыпанные по полу осколки, а среди них – ее . Ни дать ни взять канарейка, вот только пылает, словно факел. Завороженно глядя на волшебную птаху, Витя лишь глазами хлопал.
А тем временем ковер под жар-птицей уже начинал дымиться.
Не придумав ничего лучше, канарейка с диким криком взмыла к потолку, и искры от нее полетели во все стороны. Шторы занялись в момент, ковер запылал, и пламя начало спешно подбираться к кровати Борового – пламя не обычное, магическое, с зеленоватыми и сиреневыми вкраплениями. А дурная птица, голося, продолжала носиться по комнате, то ли не желая искать окно, то ли просто его не видя. Не успел Витя и глазом моргнуть, а огонь был уже со всех сторон. Он оказался зажат у стены, и кровать, на которой авторитет лежал, тоже уже горела.
Вскочив, Витя в страхе попятился назад. Вертя головой из стороны в сторону, он отступал до тех пор, пока не уткнулся в стену. Похоже, что путей для спасения у него уже не осталось.
Тогда, совсем обезумев от страха, он попытался изловить кружащую под потолком огненную тварь, однако только зазря обжег руки.
В отчаянии повернув голову к окну, Боровой внезапно увидел физиономию Ворона. Тот глумливо улыбался, глядя, как Витя в окружении пылающих вещей суетится на кровати. Боровой на миг зажмурился, пораженный, а когда открыл глаза вновь, испещренная шрамами рожа сталкера уже исчезла.
Что это было? Наваждение? Или Ворон действительно заглянул в окно, дабы убедиться, что спальная пылает вовсю? В конце концов, кто, кроме вонючего сталкера, мог подложить Боровому такую свинью?..
Поди теперь разберись…
Фигурные ножки, выгорев, подломились, кровать накренилась, и Боровой, потеряв равновесие, скатился вниз, прямо на горящий ковер. Огонь с радостью принял его в свои объятья, назойливые язычки пламени взялись за волосы, а кожа мигом покрылась пузырями. Крик боли разорвал окружающий полумрак комнаты и вылетел наружу через разбитое окно.
В кои-то веки у Вити появилась возможность загребать жар собственными руками.
Но он, кажется, был этому не слишком рад.

Июль 2013 

Владислав Выставной
Зона отстрела
Фрагмент романа 

– Тихо! – Кот поднял руку, замер. Трое за спиной остановились.
Кот вглядывался в чащу, но ничего подозрительного не видел. Наверное, показалось. Не любил он тайгу в Зоне. Неприятные места. Наверное, потому что живые. Или просто изображающее жизнь – непонятную, чуждую.
– А чего мы стоим? – приблизившись, поинтересовался бандит – молодой, жилистый, вертлявый. Не зря его Шилом прозвали – видать, оно и свербит у него в одном месте. Вот и сейчас он присел вдруг на корточки, положив автомат на колени, с ходу закурил, с детским интересом глядя в сторону чащи. – Шатун, да?
Кот спокойно посмотрел на него, поинтересовался:
– Может, ты сам поведешь нас дальше?
– А что такое? – не понял Шило. С повисшей на губе сигаретой он смотрел на сталкера снизу.
– Вы идете за мной и делаете все, что я говорю, – сказал Кот. – Так мы вроде условились?
– А ты что, дерзкий, да? – скалясь, спросил Шило. Медленно поднялся, дыхнул в лицо сталкеру вонючим дымом.
– А ну, Шило, расслабься! – тяжелым голосом сказал Краб. – Назад иди и не вякай.
– Я хотел, чтоб дошло до фраера… – начал было Шило.
Краб оборвал его:
– Ты чо, не понял? Объяснить доступно?
Вены, вздувшиеся на мощной шее Краба, намекали на то, что тот не шутит. Шило сплюнул и, больно задев локтем проводника, отправился в хвост группы.
Группа была небольшая. Главарь, известный в криминальной среде как Краб, был здоровенным, наголо бритым «качком». В «Спарте» все были «качками», или хотя бы стремились походить на лидера. Банда изначально скучковалась вокруг некогда известного в городе тренажерного зала. Неизвестно, откуда пошло само название «Спарта». Возможно, вследствие суровой атмосферы, царившей в банде. Этим они сильно отличались от других группировок, тяготевших к более расслабленному образу жизни. Еще здесь был долговязый Рамзес, усеянный татуировками с такой плотностью, что те вполне могли заменить ему одежду. И Шило.
Всего трое – но никогда еще Кот не чувствовал такой гнетущей атмосферы. Казалось бы, у всех общая цель – добраться до базы, где у банды была заготовлена «дурь» на реализацию. Главарь проинспектирует корешей, «мулы» захватят груз – и обратно. Так нет же, всю дорогу они бычат, выясняют отношения и играют мускулами, как олени перед самками. И откуда у них только силы на это берутся?
– Значит так, – терпеливо сказал Кот. – Не знаю, как вы там с Нюхом ходили, но со мной иначе: я сказал «тихо» или «стоять» – значит, тихо или стоять. По-другому я не могу работать.
– Лады, Кот, мы поняли, – сказал Краб. – Давай, куда там дальше?
– Дальше через лес пойдем, – сказал Кот. – Места поганые, потому идем за мной след в след. До заката можем не добраться, тогда заночевать придется. Может, и под открытым небом.
– Нюх за один день водил, – заметил Рамзес, поигрывая четками. Была у него такая раздражающая привычка.
– Ну и где теперь ваш Нюх? – хмуро отозвался Кот. Заметил, как дернулся Шило, поспешил поправиться. – Нюх дорогу знал. А я этим путем впервые иду. Я в проводники не напрашивался, сами позвали.
Тайгу пересекли почти без приключений. Разве что Шило, как обычно, ушел с проложенного сталкером пути и провалился в болото. Это так говорится – болото. Что там было на самом деле – одной Зоне известно. Шустрый бандит просто шагнул в сторону – и ушел в мох по самое горло. Еле успели его вытащить. Тогда Кот и ляпнул: «болото, мол». А теперь был уверен, что это его мох пытался сожрать. Или то, что ловко прикинулось мхом.
Впрочем, держались бандиты уверенно, чутко к опасности, как дикие животные. Поначалу Кот даже не понимал, зачем бандитам понадобился проводник. Как-то они обходились без него до этого. Все встало на свои места, когда оказалось, что настоящими сталкерами в группировке как раз и были те самые пропавшие бандюки. Собственно, потому-то первый, по прозвищу Нюх, и не боялся шастать по Зоне в одиночку. За что и поплатился. Ну а второй, как водится, полез искать пропавшего – и «Спарта» осталась без сталкеров. Этот момент больше всего напрягал этих крепких ребят: они не боялись ни черта, ни Бога, да только в ловушках Зоны терялись, как малые дети. Наверно, чувствуя такую неожиданную беспомощность, они и решили, что все это происки враждебной группировки. А потому обратились к авторитетному и независимому проводнику – Коту. Конечно, с подачи доверенных людей Кузнецова.
Тогда у него мелькнула мысль: раз этой банде понадобился проводник, значит, тот замаскированный тоннель точно не их рук дело. Может, его «Мичуринские» выкопали? Или залетные одиночки? Нет, одиночкам такая работа не по зубам. Там точно постаралась какая-то группировка.
Вспомнив о «Мичуринских», нахмурился. Перед самым уходом в Зону птичка на хвосте принесла еще одну тревожную весть: вроде бы у «Мичуринских» Мавр пропал. А Мавр – это вам не хрен с горы, за пахана он у них. Была ли тут какая связь с другими исчезновениями – непонятно. У них и внутри банды собственных «терок» хватает. Тот же Штырь, вот, давно уже муть подымает, в лидеры метит.
Ну их всех к бесу.
Из чащи вылетели прямиком на поля порченой земли. Слева мелькнуло мертвое пятно «комариной плеши», чуть поодаль – выгоревшая полоса, оставшаяся от бродячей «жарки». Концентрация ловушек неприятная. Кот аж задохнулся от нахлынувшего страха, от приступа обострившихся ощущений. С такими спутниками была нешуточная опасность поддаться раздражению, отвлечься и потерять «чуйку». А сталкер без «чуйки» – просто ходячий мешок с костями, никакого от него толку.
Бандиты тупо наблюдали, как он стоит, скрючившись, с закрытыми глазами, упершись руками в колени. Может, думали, что он просто ломает перед ними комедию, изображая чуткого следопыта. Кто его знает, какая манера была у этого Нюха. Кот видел его лишь однажды: угрюмый и молчаливый тип сидел за барной стойкой да хлестал стопку за стопкой крепкого. Бандит есть бандит, пусть даже и с даром первоклассного сталкера. Зоне ведь плевать на человеческие взгляды, у нее свои критерии, кому открыться, а кому – нет.
Отдышавшись, Кот выпрямился и решительно полез в карман за гайкой.
– Пойдем медленно, – сухо сказал он, подбрасывая в руке увесистый шестигранник. – Ориентиров здесь я не знаю, путь будем прокладывать заново.
Гайка полетела вперед. Следом еще пара – и группа двинулась вперед.
Он как в воду глядел: к закату дошли лишь до старой границы Зоны. Прошли мимо брошенной колонны из трех автобусов и полицейской машины сопровождения. Странное дело: когда во время последнего Сдвига народ дал деру со страшной скоростью, многие предпочитали уходить пешком, сторонясь автомобилей и прочего транспорта. Какой-то коллективный психоз. А может, и не совсем психоз. Сам Кот вполне одобрял такое поведение. Известно же, что многие опасные аномалии охотнее тянутся к технике, нежели к живым существам. Оттого и не приживается здесь автоматика, все приходится делать человеческими руками. И слава богу, скажем спасибо матушке Зоне: будет, значит, у брата-сталкера свой кусок хлеба.
Когда впереди показалась бетонная стена старой границы, Кот остановился. Тут же Шило снова начал быковать: ему, видите ли, хотелось во что бы то ни стало перебраться до заката на ту сторону. Может, оттого, что территорию внутри старого периметра бандиты считали своей исконной вотчиной. Глянув в сторону солнца, окончательно закатившееся за горизонт, Кот твердо сказал:
– Сейчас за стену нельзя. Там негде спрятаться.
– От кого? – осклабился Шило.
Сталкер внимательно посмотрел на него. И вдруг понял: этот дурачок – впервые в Зоне. Именно потому он из себя смельчака строит. Что ж, тем хуже для него. Ведь шансы у тех, кто впервые совершает «туристическую прогулку» по этим местам, гораздо ниже, чем у «старожилов». Эту закономерность не могли объяснить ни наука, ни доморощенная сталкерская мудрость. Нужно это просто принять за факт. Подумав об этом, Кот вдруг ощутил мстительное злорадство. Ужасно захотелось увидеть, как надоедливый гаденыш влетит в какую-нибудь случайную «мясорубку» или заживо поджарится в «микроволновке». Кот задавил в себе эти кровожадные мысли: не любит Зона злых людей. Странное дело – бандитов и подонков терпит, а обыкновенных злых людей – нет. Парадокс.
Нужно было искать место для ночлега. Брошенные автобусы сразу не понравились сталкеру. Может, неспроста их бросили в эвакуацию и разумные доводы здесь ни при чем. Ну их в баню. Зато неподалеку виднелся остов упавшего вертолета. Обгоревший Ми-17 лежал, чуть накренившись, уперев изломанные лопасти в почву. Почему-то он показался предпочтительнее для ночлега. И дело даже не в том, что Кот знал причину аварии: аномалии были ни при чем – у пилота случился сердечный приступ. Что тоже неудивительно в той обстановке: считай, новое Посещение случилось. Удивительно, что пилот таки выжил, и даже работает сейчас при Институте. Кот решил считать это добрым знаком. Снаружи вертолет выглядел страшновато, словно сбитый «стингером» в афганских горах. Но это как раз и привлекало внимание. Есть у сталкеров такой негласный принцип – чем хуже, тем лучше. Как ни удивительно, он редко подводит. Лавров по этому поводу сказал что-то о выкрутасах энтропии, по которым якобы можно вычислять опасные аномалии. Следы копоти и окисления на корпусе в этом смысле были неплохим признаком. Тем не менее, Кот не поленился швырнуть в затхлую темноту корпуса пару гаек.
Заглянул внутрь через проем сдвижной боковой двери. Пожар, охвативший двигатели с баками и облизавший корпус, как ни странно, почти не коснулся салона. Наверное, вовремя сработала система пожаротушения. За полтора года с момента последнего Сдвига все здесь сохранилось вполне сносно, даже обивка на откидных сиденьях.
– Здесь и переночуем, – сказал сталкер.
На этот раз спорить с ним никто не стал – бандиты тоже устали от двенадцатичасового перехода. Не говоря ни слова, они покидали внутрь рюкзаки, оружие и полезли следом. Последним внутрь забрался Кот, сразу же задвинув за собой боковую дверь. Как обычно, он выбрал себе место ближе к выходу, напротив двери, так чтобы иметь возможность в любой момент выглянуть наружу. Сюда и кинул свой рюкзак. Упал на обитое искусственной кожей откидное сиденье, закрыл глаза и попытался расслабиться.
– Чего это ты тут разлегся, Кот? – раздался голос Рамзеса.
Кот открыл глаза. Рамзес разглядывал его с усмешкой, грызя незажженную сигарету.
– Это не твое – это пахана место, – пояснил он. – Твое место там.
Он кивнул в темную глубину салона, где в кучу был свален какой-то хлам. Кот вначале не сообразил, что происходит. По привычке он продолжал считать себя главным в группе. Но бандиты, видимо, не разделяли его мнения. И к вопросу места в тесном пространстве вертолетного салона относились с какой-то глупой, на первый взгляд, серьезностью.
До сталкера вдруг дошло. Эта железная конура для них ничем не отличается от обыкновенной тюремной камеры, в которой царит собственная, годами сложившаяся иерархия. Вот уж, трудно было предположить, что с подобным столкнешься в глубине Зоны. Видимо, само слово «зона» носит для бандюков совсем другой оттенок.
Об этом он подумал, перебравшись со сравнительно удобных откидных лавок на ребристый металлический пол – ближе к хвосту сиденья были отломаны. Это не особо его расстроило: сталкеру не привыкать ночевать в условиях и похуже. Его же место с удобством занял сам Краб. Поворочался немного – и захрапел с детской беззаботностью. Одно утешение – не слишком громко.
Но и тут уснуть не получилось.
Рамзес достал из рюкзака мощный походный светильник. Щелкнул кнопкой, и внутренности вертолета залило ярким больничным светом.
– Выключи! – из своего угла потребовал Кот. – Видишь, иллюминаторы какие здоровые? Мы же светимся, как новогодняя елка, нас со всех сторон за версту видать!
– А ты не боись, – усмехнулся Рамзес. Ткнул кроссовкой рюкзак, набитый боеприпасами. Под ногами, небрежно брошенные, лежали два укороченных «калаша», один «узи» и роскошная, с инкрустацией, «Беретта» самого Рамзеса. – Если что – отобьемся. Да только кто сунется? Это ведь наши места.
На это заявление Коту было что возразить. Нет здесь ничьих мест. Здесь даже ты сам себе не принадлежишь – здесь все во власти Зоны, это понимать надо. Да только таким отморозкам все это объяснять бесполезно.
Свет бил в глаза, сон шел с трудом. А тут еще снова образовалась эта неугомонная заноза в заднице по кличке Шило. Он подполз к сталкеру, пытавшемуся прикорнуть у стенки, затряс его за плечо, бормоча:
– Слышишь, э! Спишь, что ль?
– Ну? – хрипло отозвался Кот, с трудом разлепляя веки.
– Сыграем, а? – с идиотской ухмылкой Шило тасовал карточную колоду. – Ты, говорят, мастер в картишки-то?
Он с треском пролистнул колоду. Довольно ловко, надо сказать.
– Что, прямо сейчас? – Кот поглядел в прозрачные, свободные от мыслей глаза бандита.
– А чо? Делать-то нечего.
– В покер, что ли?
– Да нафига мутить! Мы по-быстрому – в «секу»!
«Начинается!» – мелькнуло в голове сталкера. Сейчас этот мелкий жулик попытается его развести на бабки. Нехитрая задумка явственно читалась на этом не обезображенном интеллектом лице. Кот сразу понял, к чему дело идет: пока «старшие» спят, Шило попытается на нем отыграться, наказать за дневные обиды. «Ну-ну, это мы еще посмотрим», – лениво проползло в голове.
– Ладно, давай, – нехотя произнес Кот.
– На что играем? – быстро отозвался Шило?
– На интерес.
– Э, нет! В «секу» – на интерес?
– А на что ты хочешь?
– Давай по-пацански, по-крупному!
Кот внимательно поглядел в глаза бандиту, мельком глянул на карты. Колода-то крапленая. Да и неловкого подтасовщика опытный глаз сразу видит. Кот медленно достал из накладного кармана камуфлированных штанов собственную, запечатанную колоду. Лицо у Шила вытянулось.
– Давай моей, – спокойно сказал Кот. – Раз уж по-крупному, так будем по-взрослому, без сявства. Кто ж старой колодой всерьез играет?
Бандита перекосило. Но аргумент железный. Кот – игрок известный, не лошок какой из поезда Мурманск – Адлер. Тут бы ему самое время понять, что его «разводилово» не вышло, да соскочить. Но на то он и Шило, чтобы до конца бычить.
– На что играть будем? – спросил Кот.
– На твой гонорар, – ухмыльнулся Шило.
– Неслабо, – не моргнув глазом, сказал Кот. – Это ж, если я продую, считай, даром сюда перся?
– Слабо́, что ли?
– Да почему же? – сталкер в упор разглядывал ухмылявшегося бандита. – А ты что поставишь?
– А вот, хотя бы свой «калаш». – Шило подтянул поближе и бросил перед собой автомат, АКС-74У с укороченным стволом. На «черном рынке» такой можно найти и подешевле, чем ставка проводника. Но сейчас дело не в цене, а в принципе.
– Идет, – кивнул сталкер.
– Только сдавать я буду, – сказал Шило, забирая у Кота колоду. Распечатал, шумно пролистнул, перетасовал.
Сон куда-то ушел, уступив место азарту. Тут уж ничего не поделаешь – водится за ним такой грешок. Вон даже бандиты про это знают. Понаблюдал за манипуляциями Шила, спросил:
– Что «шахой» будет?
– Сдвинь! – Шило протянул колоду.
Кот сдвинул. «Шахой», читай «джокером», выпало быть «семерке пик». Что ж, хорошее начало. Значит, «пруха» пошла, играть можно.
Шило раскидал по три карты. Кот глянул в свои, посмотрел поверх карт на соперника. Поинтересовался:
– Повышать будем?
Шило хмыкнул:
– Повышай, если есть чем.
Карта у бандита явно была сильная. Дураку это всегда мозг туманит. Надо его проучить.
– Давай обострим игру, – предложил Кот. – Проигравший делает на руке наколку: «Я клоун».
Шило остро посмотрел на него и зло осклабился:
– Идет! Вскрываемся!
Он ловко хлопнул перед собой картами:
– Два «лба»!
– Лихо, – признал Кот. Медленно положил свои. – Три «лба».
Шило непонимающе выпучился сначала на него, затем на карты. На рифленой металлической поверхности лежало пять тузов. Точнее, четыре туза и «шаха», взявшая на себя роль дополнительной старшей карты.
В реальной жизни такого не бывает. Или бывает настолько редко, что об этом складывают легенды. Но это, братцы, Зона. И здесь, в Зоне, у Кота своя «пруха». Как и сутки после нее на Большой земле. В это время не стоит и пытаться у него выиграть. Если ты, конечно, сам не отмечен Зоной.
Шило знать этого не мог. А потому налился краской и вдруг бросился на сталкера с лицом, перекошенным злобой. Щелкнуло лезвие выкидного ножа.
– Ты что, за лоха меня держишь?! – прошипел бандит ему прямо в лицо. Острый металл болезненно уперся в бок. – Колоду свою подсунул, сука?
– Ты же сам тасовал, сам сдавал! – стараясь говорить спокойно, отозвался Кот. Лицо ощущало мерзкие капли бандитской слюны.
– Хочешь сказать, что я клоун?! – нож стал медленно погружаться в плоть, и сталкер вдруг понял, что дела плохи. Выиграть в этой игре изначально было невозможно. Ведь дело не в самой игре. Задача Шила – не обыграть, а унизить соперника. Такое вот он мелкое злопамятное существо.
И, похоже, он нашел повод чтобы расправиться с обидчиком.
– Сейчас ты сдохнешь, падла, – с садистским наслаждением сообщил Шило.
– Останетесь без проводника, – дергаясь, прохрипел Кот.
Шило навалился сильнее.
– А ты больше не нужен! Мы, считай, пришли. Пацаны поймут, за что я зарезал шулера. Не того ты наколоть решил, гаденыш!
Шило резко перехватил нож, и Кот вдруг понял, что это конец. Сейчас лезвие войдет ему под ребро, и он не в силах хоть что-то сделать – молодой бандит гораздо сильнее, ловчее его, вырваться просто нет шансов. Крик застыл в горле, прижатом острым локтем. Рука с ножом характерно отошла для замаха – удар будет снизу и станет началом смертельной серии ударов, добивающих агонизирующее тело…
С оглушительным треском лопнуло стекло иллюминатора. Звук ударил по барабанным перепонкам, и молодого бандита будто ветром сдуло с обреченного сталкера. В один миг погас свет предательского фонаря, сметенного ураганным огнем, и тесное пространство наполнилось свистом пуль.
Кот мгновенно сориентировался и тут же откатился к корме, юркнув за кучу мусора.
«Доигрались! – мелькнуло в голове. – Говорил – не включать свет, кретины!»
О том, что сам только что избежал неприятностей, которые обычно случаются от бандитского ножа, даже не думалось. Просто одна угроза внезапно сменилась другой.
– А, суки! – прорычал Рамзес, подползая к автомату.
Над ним плясали в пыли обломки стекла, пластика, металла. Перекатившись на спину, он дернул затвор. Ловко вскочив на одно колено, открыл огонь в разбитый пулями проем иллюминатора. Сделал пару очередей – и, нырнув на пол, откатился в сторону. Место, где он только, находился, взорвалось дымной мешаниной обломков. Борт в этом месте мгновенно превратился в рваное решето.
– Обложили! – всхлипывая, причитал Шило. – Обложили, падлы!
Он ползал, пытаясь нашарить разбросанное в темноте оружие. Почему-то не проявлял никакой активности Краб. Присмотревшись, Кот увидел его свесившуюся с лавки руку, по которой струилась густая темная жидкость. В счастливую, видать, минуту довелось уступить пахану «козырное» место. Не то лежать бы сталкеру там же, нашпигованному пулями, как гусь яблоками. Значит, не настал еще час помирать. Кот осторожно отполз еще глубже в темноту кормы. Присмотрелся – грузовая рампа висела буквально на соплях, в корме была заметная щель. Надо бы попытаться выбраться этим путем…
– А-а-а!!! – толкнув бортовую дверь в сторону, Шило, не глядя, выпустил в темноту магазин – целиком, без остатка. Нашел, значит, автомат. И, по всему, не служил в армии. Вот так, по-ковбойски светиться перед невидимым противником – это надо быть полным идиотом.
– Так же, видимо, посчитали и там, в темноте. Крик молодого бандита оборвался удивленным «кряком». Единственным точным выстрелом его отбросило назад, и он забился у противоположного борта в предсмертных конвульсиях.
Рамзес быстро сообразил, что дело плохо. Вжавшись в переборку за пилотской кабиной, он заорал:
– Не стреляйте! Я сдаюсь!
И с силой вышвырнул наружу автомат.
Стрельба, как ни странно, прекратилась. Но Рамзес не полез сразу наружу – сдаваться. В его руке появился десантный нож. Жуткий черный силуэт стал приближаться к укрытию сталкера.
– Кот, ты жив? – вкрадчиво поинтересовался Рамзес. – Где ты?
Сталкер вжался спиной в грузовую рампу. Самое время шмыгнуть в эту щель – но есть опасность застрять, и тогда его точно прирежут. Что-то урожайная выдалась ночь на поножовщину.
– Что же ты нас на засаду навел, Кот? – всматриваясь в темноту, сказал Рамзес. – Не спрячешься, падла. Я тебя вижу.
Бандит уверенно полез в его сторону через кучу хлама. Кот судорожно нашарил рукой какую-то железку. Ладно, так просто он свою жизнь не отдаст..
В проеме боковой двери появилась тень. Бандит резко обернулся, словно спиной почуял. Тень проникла в глубину салона – это ощущалось по дрожи металла. Вошедший не пользовался фонарем, возможно смотрел через прибор ночного видения – слишком уж уверенно двигался.
– Все, все! – Рамзес поднял руки, нож со стуком упал на металл. – Я выхожу!
– В этом нет необходимости, – заверил незнакомый голос. – Получай свое – за Мавра.
Три глухих выстрела – и Рамзес мешком повалился на бок. Выстрелы слились со скрипом металла: Кот не стал дожидаться развязки, он отчаянно продирался в щель грузовой двери. Вывалившись наружу, услышал за спиной запоздалые выстрелы. С визгом прошла над головой срикошетировавшая пуля. Почти на четвереньках, спотыкаясь и падая, не думая о возможных ловушках, он бросился в темноту.
– Уйдет! – крикнули за спиной.
– Хрена! Не уйдет! – уверенно отозвались с другой стороны.
Снова загрохотали выстрелы, вокруг засвистели пули. Кот бежал налегке, в абсолютной темноте, не зная, куда несут его ноги и чем вообще кончится это бегство. Каждый знает, что если двигаться в Зоне по прямой, то с высокой долей вероятности рано или поздно вляпаешься в какую-нибудь смертельную аномалию.
Его спасла «чуйка». Ноги остановились сами собой и, не удержав равновесия, он рухнул на землю. Замер, вжавшись щекой в пыль. Другая щека ощущала явственное движение воздуха, и это был не ветер. Гайки остались в брошенном рюкзаке, но Кот вдруг осознал, что продолжает сжимать в потной ладони подобранную в вертолете железку, которой собирался драться с Рамзесом. Он так и не понял, что это за хреновина, просто примерился и бросил вперед. Прислушался. Резкий, характерный свист – железка мгновенно изменила траекторию и ушла в землю.
Так и есть – «комариная плешь». Участок повышенной гравитации, гравиконцентрат, если по-научному. Это он просто чудом в него не влез. Был бы сейчас беззаботным мокрым пятном на лике Зоны.
Снова послышались шаги, голоса. Проклятие! Они от него не отстанут. Кто бы это мог быть? Бандиты? Конкурирующая группировка? Или… Кто еще знал о том, что «Спарта» собирается в Зону? Кузнецов знал, что бандиты проводника ищут. Неужели с его подачи? Тогда как-то совсем нехорошо получается, гражданин начальник.
– Не дать ему уйти! – глухо бросил еще один голос, который на этот раз показался знакомым. – Найти и добить!
– А куда он денется, – отозвался другой.
– Вижу его, вон он прячется! – крикнул третий.
Кот еле успел нырнуть за ближайший камень. Булыжник подпрыгнул под ударами пуль. Огляделся, лихорадочно соображая, что делать. Кто эти люди и что им от него надо? Вспомнились слова убийцы: «за Мавра». Неужто, «Мичуринские»? Но почему за пропавшего лидера они решили мстить именно им? Считают, что пропажа подельников – дело рук «Спарты»?
Кот зло сплюнул. Вот же попал – между молотом и наковальней! Ему-то какое дело до всех эти бандитских разборок?! Пусть хоть все друг друга перестреляют – земля только чище станет…
– Эй, где ты там? – голос был уже совсем близко.
Сталкер затравленно огляделся. Справа и слева от камня он отлично просматривается, туда ползти бесполезно. Оставалась ложбинка позади булыжника.
А за ней – «комариная плешь». Ее краев он не знает.
Вариантов нет. Придется рискнуть.
Кот попятился, ползком, по-рачьи, отталкиваясь локтями и сползая в опасную ложбинку. Замер, прислушиваясь к ощущениям. А, семь бед – один ответ! Бог даст – кривая вывезет. Извернулся и уже шустрее пополз дальше, стараясь добраться успеть достигнуть крохотного бугорка впереди.
– Вот он!
Пули всплеснули фонтанчики земли у самого лица. Краем глаза он успел заметить, как пара «трассеров» резко ушла влево и в землю. Это аномальная гравитация. А значит – граница «комариной плеши»! Теперь спасти может только наглость. Кот подавил в себе желание сразу же броситься вперед. Вместо этого прошмыгнул за бугорок и замер.
Чтобы его достать, стрелку придется обогнуть бугор. А значит, пройти немного вперед. Совсем немного…
– А-а-а! Что это?!
– Боров! Куда делся Боров?!
– Назад! Это же «плешь»!
– О, черт…
– А этот козел – живой еще?
– Да вон за кочкой сидит.
– Вот же, мразь! Давай его гранатами!
По ту сторону бугра началась нездоровая возня. Кот понял, что отсидеться не получится и быстро пополз вперед. Грохнуло. Раз, другой. Вот же сволочи, не отстанут! Паника немного улеглась, и внутри проснулась другая часть натуры – мстительная и саркастичная. Кот прикинул расположение «плеши», осторожно продвинулся еще немного, забрал влево…
Вон они, стоят в свете собственных фонарей. Уже не заморачиваются маскировкой. Ну и нам нет смысла прятаться. Он медленно поднялся на ноги и спокойно пошел прочь.
– Вон он! Стреляйте!
Кот инстинктивно вжал голову в плечи. Но свиста пуль не услышал. Значит, расчет был верный: между ним и стрелками – «плешь». Над ней пули обретают вес нескольких тонн и врезаются в землю под собственной тяжестью.
Расслабляться, однако, не следует. Преследователи наверняка соображают что делают. И их много. Ему попросту не уйти – он свидетель. Правда, так и не понял, чего именно. Нужно срочно найти нору, куда можно забиться на время. Самое главное сейчас – отдохнуть.
Сонный сталкер – мертвый сталкер.
Над горизонтом показалась Луна. Такой источник света для него вполне кстати. Кот потоптался на месте, пытаясь понять куда двигаться. Оглянулся – мелькающие огни приближались, охватывая его широким полукругом.
– Чтоб вас… – Кот нервно ругнулся.
Прятаться было некуда. Вокруг сплошной захламленный пустырь. На миг в свете Луны показалась покосившаяся решетчатая конструкция в отдалении.
Его вдруг осенило. В этих местах, еще до Сдвига, копали, по слухам, какую-то шахту для сейсмологических исследований неподалеку от Зоны. Должны были заложить туда взрывчатку и грохнуть на радость институтским самописцам. Да только не успели – Зона сдвинулась. Шахту вроде бы даже законсервировать не успели. На это его последняя надежда.
Кот бросился в сторону решетчатой фермы. Добрался быстро и остановился в растерянности. Он понятия не имел, как должен выглядеть вход в эту шахту. Какое-то время бродил кругами под железной мачтой, пока не ощутил под ногами что-то более твердое, чем земля. Присел на корточки, сгреб слой песка. Что-то знакомое.
Бетонная подушка. И люк посередке. Обыкновенный люк, как в канализацию. Только сбоку оказалась выемка в бетонной плите, видимо, чтобы удобнее было поддевать тяжелый железный блин. Приподнял, отодвинул крышку, глянул во мрак.
И ощутил странное дежавю. Уже во второй раз за несколько дней судьба заводит его под землю. Похоже, это становится доброй традицией. Сунул в глубину руку, нашарил железную лестницу, прижавшуюся к стенке колодца. И на том спасибо. Сел, сунул в темноту ноги. Перед тем как нырнуть в затхлую «черную дыру», сгреб песок, тщательно маскируя крышку.
Огляделся. Зловещие огоньки двигались прямо на него.
Сомнений больше не было. Он медленно перебрался на лестницу и тихо подтянул крышку. Глухой стук – крышка встала на место. Вцепившись в железную балку лестницы, Кот замер. Прислушался.
Ничего особенно слышно не было. Ни шагов, ни голосов, ни выстрелов. Как бы там ни было, надо спускаться.
Только бы не швырнули гранату. Если есть боковая штольня – скорее нырнуть в нее. Тогда есть шансы уцелеть при взрыве. Конечно, если бандиты найдут люк.
Свесил вниз ноги, набрал полную грудь воздуха. Выдохнул, усмехнулся. Не зря ведь говорят: «Перед смертью не надышишься».
Пора было отправляться в бездну.

Издательство «АстрельСПб» готовит к изданию новый роман Владислава Выставного. 
Место действия: Новосибирск. Зона Посещения. 
Время действия: наши дни. 
Авторское название романа – «Зона отстрела». 
Встречайте!